Он выглядит испуганным.
– Нора, – Кросби кладет ладонь на мое предплечье. – Успокойся. Это…
Я отшатываюсь.
– Почему ты не замечаешь, сколько их номеров у тебя в телефоне, Кросби? У тебя есть номер Блестящей зеленой блузки или Парковки у Продуктового магазина или Ходит чуть прихрамывая?
– У меня нет…
– Я имею в виду, они же люди, вы козлины! Минет на вечеринке «Майское Сумасшествие»? Это человек! Красный Корсет? Это тоже человек. У них есть имена и чувства, а еще чертовски бесит слушать, как вы говорите о них, будто они не имеют значения.
– Это…
Я смахиваю с глаз злые слезы.
– Может, для них это важно. Может, им это понравилось. Может, они ненавидели это. Может, они об этом сожалеют. А, возможно, это намного больше, чем какая-то тупая игра или стена в туалете или какой-то список в моей гостиной.
– Нора, мы…
– Я не могу, – говорю я. – Не могу на это смотреть. Не могу смотреть на вас. – Я влетаю в свою комнату и закрываю дверь, прижавшись к ней спиной, прежде чем осесть на ковер. Это слишком, чтобы сохранить спокойствие. Слишком, чтобы оставить прошлый год позади. Я так старалась не быть той безымянной, что была в старшей школе, той незаметной девчонкой, прячущейся за мешковатой одеждой и спутанными волосами. И вот к чему пришла – прячусь за кардиганами и библиотечными книгами, даже близко не приблизившись к тому, чтобы узнать, кто, черт побери, я на самом деле. Красный Корсет – самая восхитительная девушка, которой я когда-либо была, и все что я получила – встречи с деканом дважды в месяц, триста часов общественных работ и нахождение в нелестном списке сексуальных похождений Келлана МакВи «Не она ли осчастливила меня гонореей?».
Потираю ладошками глаза, заставляя взять себя в руки. Едва мне это удается, как раздается робкий стук в дверь. Она медленно приотворяется и в проеме показывается голова Кросби, обнаруживающего меня на полу.
– Хэй, – тихо говорит он.
– Мне жаль, – бурчу я, сцепляя пальцы. Жаль, что ты думаешь, будто «смотреть, как трясутся ее сиськи, пока мы трахаемся» – это горячо. Жаль, что я Красный Корсет. Жаль, жаль, жаль.
Он подсаживается ко мне на полу.
– Тебе не нужно извиняться. Все, что ты мне рассказала на улице – имею в виду, я думал, что это забавно, но если это на самом деле тебя огорчает, то я больше не буду об этом шутить. Ты ведь явно коришь себя за те вещи и, возможно, ты права. Вероятно, все девчонки в том списке сожалеют, что попали в него. Уверен, одна уж точно сожалеет.
У меня спирает в горле, пока он не поясняет:
– Девушка с гонореей.
Чуть не хвативший меня сердечный приступ отступает.
– Ой. Верно. Она.
– Я также собираюсь попросить закрасить мое имя в здании Союза Студентов. Вся эта бессмысленная хрень не стоит того, чтобы ей хвастаться. Лучшая девушка, которую я когда-либо знал, сидит сейчас рядом со мной, и я скорее умру, чем увижу ее имя в каком-то из подобных списков.
Я готова вновь расплакаться.
– В моем списке, – добавляет он, делая только хуже. – Как плохо это будет?
Я не могу говорить, поэтому просто качаю головой.
– У нас все в порядке? – спрашивает он. – Я не хочу уходить, если это не так.
– У нас все в порядке, – бормочу я. – Я просто устала.
– Конечно. От этой серости в погоде люди впадают в депрессию. Я видел об этом сюжет. Ты знаешь, что продаются специально разработанные лампы, чтобы восполнять в организме витамин Д?
– Знаю.
– Нам нужно купить тебе такую?
Я непроизвольно смеюсь.
– Завтра я буду в порядке. Мне нужно просто поспать.
– Конечно. – Он склоняется и целует меня в лоб. – Поправляйся.
– Спасибо.
Он встает, чтобы уйти, но, уже положив руку на ручку двери, произносит:
– И пожалуйста, не убей Келлана во сне. Порой он придурок, но он мой лучший друг. Мне бы не хотелось помогать закапывать его труп.
– Я тебя слышу, – доносится голос Келлана из гостиной. – И просто для сведения, я держу булаву под подушкой.
* * *
Два тридцать ночи, а мне все не спится. В какой-то момент я решаю выйти из комнаты и извиниться перед Келланом, который пообещал держать мольберт повернутым к стене в углу гостиной, словно тот наказан. Однако сейчас меня гложет и не дает заснуть вина совершенно другого рода.
Как ни стараюсь, но стоит мне закрыть глаза, каждый раз вижу дурацкий красный атласный корсет, который затянут так туго, что я не могу вдохнуть полной грудью. В сочетании с кожаной мини-юбкой и скелетонами Марселы, я думала, что представляю собой эталон высокой моды. Уж определенно не невидимку, чья фотография в ежегоднике старшей школы – это большой знак вопроса, после того как в школе случайно потеряли мое фото и обнаружили это лишь за час до отправки ежегодника в печать.
Я клялась себе, что это неважно. Что я проявлю себя в колледже, буду кем-то, кого люди запомнят. Потому что сказать по правде, уверена, что лишь немногие из моих одноклассников узнали бы меня по фото, даже если бы я появилась в ежегоднике.
Оказывается, быть запоминающейся не так уж просто.
Переворачиваюсь на бок и таращусь на погруженный в темноту шкаф. Знаю, это все мои выдумки, но готова поклясться, что вижу, как этот красный корсет подмигивает мне, отражаясь в отсвете лунного света, пробивающегося через щелочку в занавесках. На улице завывает ветер, пророча очередную бурю. Несмотря на дрожь, я сажусь в кровати и свешиваю ноги на пол, включаю прикроватный ночник и спешу к шкафу. При переезде я закинула все свои… самые безвкусные наряды в дальний угол, надежно похоронив за скучным новым гардеробом из джинсов, маечек и кардиганов. Теперь же я роюсь в этой кипе, находя мини-юбки и блестящие топы, убийственно крошечные обрезанные шортики в паре с неоново-розовым бикини, надетых мной на вечеринку у бассейна, где мое присутствие, скорее всего, никто не помнит.
И там, в самой глубине шкафа, лежит корсет. Ярко-красный маяк вины, который нельзя позволить найти ни Кросби, ни Келлану. Я раздумываю над тем, чтобы оставить его там, где он есть, ведь никогда в жизни никто не будет копаться в моем шкафу. Затем решаю вооружиться ножницами и разрезать его на такие крошечные кусочки, что даже если их кто-нибудь найдет, то не сможет понять, что это было. Но в итоге останавливаюсь на гораздо более смешном варианте и кладу корсет в продуктовый мешок, натягиваю сапоги и куртку и бегу два квартала вверх и два квартала влево от дома на совершенно случайную улицу, пока не дохожу до мусорного бака. Приподнимаю ранее кем-то выброшенный мусорный пакет и засовываю корсет под него, надежно замаскировав и накрыв сверху крышкой.
Глядя на бак, я тяжело дышу, гадая, так ли себя чувствуют люди, пряча тело: чуть спокойно, немного гадливо и безмерно виновато.
Глава семнадцатая
День Благодарения проходит на удивление спокойно. Покупаю себе бургер с индейкой в «Хеджхог» и съедаю его за просмотром реалити-шоу по ТВ, упиваясь осознанием того, что следующие пару дней квартира будет полностью в моем распоряжении. Я с этим дурацким мольбертом. Периодически я поглядываю на него, задаваясь вопросом, могу ли что-нибудь сделать, чтобы посодействовать. Может, поменять Красный корсет на Красные волосы или оторвать нижний край листов, срезав тем самым номер сорок один, и тогда некого будет идентифицировать. Или, может, сжечь его до основания и сказать, что мы подверглись акту вандализма.
В текущей группе мы сузили количество имен до пяти оставшихся. Келлан определил всех от сорока до пятидесяти за исключением загадочного и абсолютно забытого Красного Корсета и работает над тем, чтобы придумать, как связаться с оставшимися счастливицами. Две из них – канадские туристки, которых он повстречал летом. Он полагает, что взял у одной из них мейл, пока проводил им «тур» по южной Калифорнии, а сейчас, находясь дома на День Благодарения, планирует покопаться в своих вещах и постараться найти еще какие-нибудь зацепки.