Мы предоставляем вам для жилья отдельную комнату на третьем этаже виллы со всеми удобствами, даже с небольшой встроенной кухней. Рисовать вы можете в большом зале галереи. Материалы, краски, холсты предоставим вам мы. Кроме того мы будем платить вам по две тысячи марок в месяц и оплатим все необходимые страховки. За каждый проданный рисунок вы будете получать премию в размере десяти процентов от продажной цены. Хочу еще заметить, что я не слепой и видел, как моя жена весьма фривольно заигрывала с вами, и вы на это отвечали так, как ответил бы любой другой на вашем месте. Заявляю вам официально, что и я и моя жена являемся свободными людьми и вольны делать в интимной сфере то, что каждому из нас приятно. Поэтому не стесняйтесь.
Разумеется, я подписал такой договор. И намотал на ус последнее поучение.
Мне показали мою комнату. Я ей остался доволен. Мне пожелали спокойной ночи и оставили меня в покое.
Я сел в кресло у окна и стал смотреть на ночной Кёльн. Видел хорошо освещенный собор, несколько высоких зданий, телебашню, какие-то трубы на горизонте, из которых валил пар.
Я не знал, что думать, что чувствовать.
Радоваться? Да. Но все это — и вилла, и бассейн, и галерея, и госпожа Гизела с ее ласками, и странный господин Бенедикт, и предстоящий год труда, и договор — казалось мне чем то вроде бутафории. Какой-то игрой.
Да… может быть, и игра. Но договор — вот он. На прекрасной бумаге. И подписи, и цифра прописью…
К сожалению, все это и было игрой. Жестокой игрой богачей с бедняком. И договор наш был филькиной грамотой. Если бы я хотя бы удосужился тогда прочитать то, что подписываю… Но я доверял немцам.
Влез под атласное одеяло и задремал.
Но не заснул. Слишком был взволнован.
Через какое-то время дверь открылась и в комнату вошла женщина.
— Госпожа Гизела?
— Да, милый. Я пришла к тебе, чтобы провести с тобой ночь. Я принесла еще две рюмки абсента. Выпьешь?
Голос ее звучал как-то странно. Охрипла?
Мы выпили, я отвернул одеяло, и она нырнула ко мне… обняла меня крепко, схватила меня за член и засунула свой язык мне в рот… жадно целовала мне грудь и живот… взяла член в рот, массируя яички сильной рукой.
Я к таким энергичным ласкам готов не был и кончил через минуту.
И тут… в комнату вошел еще кто-то и зажег свет.
Это была госпожа Гизела!
А у меня в ногах сидел… скорчившись от гомерического хохота, господин Бенедикт… с моей спермой на напомаженных губах, в парике, в специальном бюстгальтере с накладными поролоновыми грудями, в шелковом халатике и женском белье.
!!!
Госпожа Гизела тоже начала смеяться. А потом вдруг закашлялась, надулась как пузырь… и лопнула, оставив после себя только белые ошметки.
А господин Бенедикт начал танцевать джигу и прошелся вихрем по комнате и по потолку. Подлетел ко мне и заорал прямо в лицо, бешено вращая своими глазами-сливами: «Убирайся! Убирайся отсюда, кретин! Вызываю полицию».
Я схватил свою одежду и обувь, и, пролетев молнией четыре пролета лестницы и опрокинув стоящие на ней металлические скульптуры, которые с грохотом упали и разлетелись на куски, выбежал на улицу.
Папку в суматохе забыл.
Когда я одевался, на третьем этаже виллы кто-то открыл окно и швырнул из него мне под ноги мою папку с рисунками. Я услышал смех и ругательства…
Рисунки вылетели от удара об асфальт из папки как ласточки из норы на обрыве. Проезжающий в этот момент мимо меня красненький «Опель Омега» порвал часть рисунков, поволок их с собой. По оставшимся проехал тяжелый старый «Мерседес» и замазал их грязью…
Я сидел на тротуаре и смотрел, как машины уничтожают мой Небесный Иерусалим. Мою мечту.