В руках у них корзины с мертвыми младенцами. Они — единственная пища дьявола.
Два особенно ужасных существа (у одного — тело человека, а морда птицы, с громадным клювом, и ноги тоже птичьи, у другого — свиноподобное лицо с исполинскими ушами, растущими из макушки) сидят верхом на полуослах-полумедведях… Демоны эти, чем-то похожие на членов советского Политбюро ЦК КПСС, совершают свой променад…
Ведьма и ведьмак с ослиными ушами «подмазывают» нетерпеливого козла, рвущегося в дорогу…
Старая уродка-ведьмачка рассказывает подружкам о том. сколько ей удалось загубить невинных душ.
Юная ведьма — как пионерка моей юности — дает торжественную клятву… сидя на человеке с ослиными ногами.
Лыбящаяся ведьма в фартуке использует голого мальчика как поддувало, а ее приятель ведьмак сосет у младенца кровь из члена…
Привязанная к мужчине женщина уже и не бьется. В волосы ей вцепилась когтями крупная судейская сова в очках.
Великосветсткие львы глодают еще живую девушку-птичку…
Демоны-монахи распивают вино.
Эль Коко пугает детей, в спальню их матери крадется ее любовник.
Девушка пытается вырвать зуб у повешенного разбойника, она верит, что колдунья приготовит ей из него приворотное зелье.
Разбойники отдыхают перед новым нападением.
Пьяница не может натянуть штаны. Его дом горит.
Продажные женщины ощипывают кавалеров как петушков.
Жадные толпы народа ожидают сожжения еретиков в длинных конусообразных шапках.
Мать в ярости тупит сына по голой заднице тапочкой. Он разбил кувшин.
Голоногие красавицы со стульями на головах призывно улыбаются смеющимся кавалерам…
Черт смиренно стрижет когти другому черту большими кривыми ножницами.
Человек с ослиными ушами кормит ложечкой двух «шиншилл» с закрытыми глазами и с замками на ушах.
Крылатый демон изо всех сил дует на закрывших уши руками монахов.
Главный ведьмак сурово выговаривает своих подчиненных.
Три безобразные ведьмы прядут нити судьбы.
Врач-осел сидит у постели умирающего.
Толстопузый полицейский корчит из себя важную персону и запугивает бедняков.
Компания поклонников слушает речь попугая.
Задремавшему великану-жениху читают ложную родословную невесты.
Семидесятипятилетняя красотка смотрится в зеркало. Поправляет бант.
Восьмидесятилетний скупец трясется за свои денежки.
Отчаявшаяся босоногая женщина в застенке не замечает крыс у ее ног.
Очнулся я в своем номере в отеле. На кровати.
Как я сюда добрался?
Куда делась кошка-китаянка?
Было у меня с ней что-то?
Ничего не помню.
Купленные в лавочке продукты стояли на столе. Рядом с ними лежала книга из Прадо. В голове моей не было дырки… а тело… опять стало дряблым и старым.
Все хорошо, нормально, замечательно…
Я принял душ, поел и попил. Открыл книгу.
Картинки в ней больше не оживали. Почитал о «Капричос» в интернете.
Оказывается, эти занимательные изображения — не более чем критика испанского общества конца восемнадцатого столетия и его нравов. Борьба художника с несправедливостью и злоупотреблениями власть имущих… и с предрассудками народа.
Как скучно!
Какое мне дело до общества и его предрассудков?
Интересно, чем опоила меня эта чертова азиатка?
Надо проверить деньги в портмоне…
Перепрыгнул
В январе я перепрыгнул через 60. Лет. С моим весом это нелегко.
60 — голубое число, было для советских тружеников мужского пола одним из сакральных чисел, гораздо более важным, чем фундаментальные математические константы пи и е. Потому что в шестьдесят лет мужчины выходили на заслуженную пенсию. Чаще всего — в первый же день после дня рождения. За неделю до которого происходили торжественные проводы. Со слезами, награждениями, водкой и мордобоем. А если пенсионеры работали дальше, то для всех других они становились стариками, ветеранами, отработанным материалом.
Если статистика не врет, до пенсии доживали в СССР (и доживают сейчас, в путинской России) только семь мужчин из десяти, к шестидесяти пяти их оставалось четыре с половиной, а до семидесяти доживали только полтора человека. Могикане!
80 — число огненное. Обозначенная Всевышним граница жизни.
Восьмидесятилетние мужчины встречались в СССР редко, они считались долгожителями. Это были динозавры. Пережитки прошлого. Рамолики и отжившие свой век развалины… вечно больные, ворчливые, придирчивые… полуслепые, тугоухие, пованивающие… корчащиеся в больницах и домах для престарелых или сидящие на шеях постаревших детей, дожидающихся их смерти. И отравляющие все вокруг себя гноем старости. Были, конечно, и исключения. Например, мой родственник Алексей Борисович Певзнер, знаток конструктивизма, доцент по специальности «металловедение» и ярый антисоветчик, вышел на пенсию в шестьдесят лет и сказал: «Ну теперь поплатят мне большевички. Я буду жить долго!»