Ты уехал, стал гражданином свободной европейской страны. Горд, как страус. Иностранец! Мечта идиота. А в душе — ты до сих пор не веришь, что родина тебя на свободу отпустила. Трепещешь и мести ждешь. Вот она месть — туман. Не отпустит тебя Москва. И не рыпайся. А не туман, так самолет. Поломка, взрыв. Пилот неграмотный. Арабы-террористы. КГБ. Кроты. Шпионы. Или усталые, небрежные лоцманы. Тухлая рыба. На худой конец — неосторожные курильщики в туалете.
Влезли, наконец, в наш аэробус. Пилот объявил, что задержка произошла не по его вине.
— Нам не давали сесть. Заставили зачем-то кружиться над Москвой.
Я успокоился. Пронесло на этот раз. Достал из сумки серебристую коробочку Шанели. Полюбоваться. Представил себе, как вручу её дочке. Любовался-любовался, но что-то мешало, а что — сам не знал. Тупой. Догадался. На коробочке было написано: «Лосьон употреблять после бритья… для сухой мужской кожи».
Карбункул
Так уж получилось, что многие друзья и знакомые рассказывали мне о том, о чем рассказывать не принято. Не знаю почему, но я очевидно располагал их к подобным излияниям. Особенно после совместного распития спиртных напитков. Проникновенные эти истории запали мне в душу.
Странно, память у меня дырявая, как жаберная сеть с крупными ячеями… во время учебы на мехмате формулы, определения и доказательства теорем выскакивали из головы также быстро, как имена летних кавказских подруг по возвращении в Москву. Но все эти покаяния отлились соляными столбами на внутреннем ландшафте моей памяти. Из любого угла — их видно. На столбах стоят рассказчики или рассказчицы, протягивают ко мне свои огромные руки из соли и бубнят и бубенят…
Несколько раз я пытался срыть столбы бульдозером — не тут-то было! После долгих колебаний я решил, нехорошие эти рассказы записать и опубликовать, чтобы переложить боль и стыд — на читателя.
Так что, господа, предупреждаю, речь дальше пойдет об очень неприятных вещах, не сердитесь на меня потом… почитайте лучше какой-нибудь сказочный детектив или любовный роман с хеппи-эндом, написанный дамою… лучше английской… или посмотрите ироническую комедию с Вуди Алленом, потому что в моем тексте нет ни детективного сюжета, ни приключения, ни любви, ни иронии, ни хеппи-энда… только мучительство обычной жизни.
Эту историю рассказал мне один художник… горы все рисует… синих верблюдов, красных оленей, зеленых ишаков… смахивает немного на Сарьяна.
Гостили мы у общего знакомого, успешного галерейщика, на загородной вилле под Мюнстером. Компашка небольшая, человек десять. Выпили хорошо, но не чрезмерно. Танцевали, курили травку, дурили… потом разошлись кто куда. Две парочки уединились. Хозяин с хозяйкой и двумя приятелями решили пересмотреть — «120 дней», а мы с этим Сарьяном расселись в креслах у электрического камина в библиотеке. Приятно на родном наречии поболтать!
Камин обдавал нас теплыми волнами, сиреневые светильники светили тускло, старинные книжные корешки романтично поблескивали в полутьме.
Собеседнику моему было, как и мне, сильно за тридцать. Высокий, склонный к полноте восточный человек… интеллигентный… не липкий, не страстный… скорее спокойный… пожалуй, даже апатичный, что редко бывает с кавказцами. Звали его — Давид. Фамилия кончалась на «швили».
— Да, да, и имя и фамилия — грузинские, — подтвердил художник. — Папа мой курд, а мама — наполовину армянка, наполовину азербайджанка, из Тбилиси. Порох! Познакомились родители в Москве, оба учились на инженеров… ну и поженились… у отца был блат… остались в столице… так что я родился на Арбате, у Грауэрмана.
— А как же национальные обычаи, традиции, горы, верблюды, ишаки?
— Да пошли бы они… Хорошо идут у местных басурман… обхожусь без пособия. Отец из езидов, у них, между прочим, главный бог — павлин. А мать из семьи репрессированных сталинистов. Родители одного хотели, жить по-человечески… комнату снимали в коммуналке на Чистых прудах. Потом кооператив смогли купить… в Черемушках… там я в школу пошел. То, о чем я хочу вам рассказать, случилось со мной, когда я заканчивал восьмой класс… в апреле или мае. На улице было тепло. Травка зеленела, солнышко блестело… или как там?
Да, я был толстый… в детстве часто макароны ел… в восьмом классе был уже большой и килограмм на тридцать тяжелее, чем сейчас. Усы брил, а мозг все еще был как у ребенка. В голове — одни страхи, комплексы, а ниже пояса — страстные желания, неиспользованные гормоны. Отец умер рано, перебегал улицу Горького, попал под машину. Трагедия. Мать поплакала и хахаля завела. Я ревновал… в общем, судьба была — как у многих других… да еще и в школе меня затравили… измывались как могли. Дразнили черножопым, жиртрестом. А я был креативным невротиком, трусом, в кружок живописи ходил, туда, где одни девочки, защитить себя толком не умел. Много чего пришлось вынести… книгу могу об этом написать… только, кто это будет читать?