Вот и приходится имперским лордам обходиться тем, что дают владения, часто невеликие, да государь император, дай Спаситель ему долгой жизни. Ну и теми золотыми ручейками, которые удается направить в свою личную казну по мере наполнения казны его величества.
На жизнь хватает, но особо не разгуляешься. А хочется, хочется большего.
Вот об этом и зашел сегодня разговор у лорда-наместника со своим советником, бароном Одли, седьмым бароном, если точно. Потомок некогда славного рода, впавшего в немилость у прежнего императора, он с радостью принял нынешнюю должность, надеясь в Гибернии вернуть себе славу и богатство предков.
Он молод, смел до дерзости, жаден и невероятно активен. Плюс, благодаря фамилии и семейным традициям, вхож в некие круги, традиционно столь закрытые, что попасть туда не получалось у многих самых влиятельных господ. Обратиться за помощью — да, но вот добиться доверительного разговора — ни за какие деньги.
Сейчас лорд и советник беседовали, сидя в мягких креслах в мрачной и стылой комнате, согреваемой большим, жарко пылающим камином. Жаль, согреваемой только со стороны огня, оставляя мерзнуть спину. Потому обоим вельможам приходилось кутаться в теплые пледы.
Рядом на столике — дорогое галлийское вино, фрукты, почти уже допитые два бокала.
— Принято решение о новом налоге на последователей Рима. — Лорд произнес эти слова вроде как невзначай, между делом. — Фунт в год, это же не много?
«Как же, немного! — подумал Одли. — Как будто ты сам в это веришь. Но раз просишь, разъясним».
— Фунт с мужа, фунт с жены, по фунту с каждого ребенка, а у кельтов семьи немаленькие. Плюс прежние налоги. Боюсь, это поставит ваших подопечных на грань выживания. Вы же помните мой недавний доклад?
Господин взял глубокомысленную паузу — надо же демонстрировать раздумья, основательность в обсуждении. Даже перед ближайшим человеком, который заведомо видит тебя насквозь.
— Да, вы говорили, что на острове сильны бунтарские настроения. Насколько я понимаю, теперь смута неизбежна. — Он не спрашивал, утверждал.
Собеседник только кивнул — зачем озвучивать очевидное.
— Тогда… мне тут пришла идея… если так, то можем ли мы воспользоваться ситуацией? Я имею ввиду, что раз предотвратить бунты невозможно, то надо быть готовыми их подавить. Абсолютно готовыми, вы меня понимаете?
«А он далеко пойдет, этот молодой лорд». — барон усмехнулся. Мысленно! Не дай бог ляпнуть такое вслух.
Подавление бунта — это грабежи, конфискации в казну, от которых кое-что можно отрезать и себе. И взятки. Богатые. Потому что именно от лорда-наместника будет зависеть размер и грабежей, и конфискаций. Но все это только в том случае, если бунт будет подавлен быстро. Не слишком быстро, чтобы господа-лорды успели испугаться, но и не слишком медленно, чтобы не возникло сомнений в способности графа Страффорда держать ситуацию под контролем. Что же, нам есть что предложить.
— То есть мы должны быть готовы, а для этого надлежит точно знать, где и когда полыхнет… но надо все хорошенько обдумать… разрешите представить предложения через неделю?
— Через пять дней, — лорд хлопнул ладонью по спинке кресла, намекая, что разговор окончен. — Надо спешить, мы не можем бросить ситуацию на самотек. И еще, гарнизона на моих землях в Ольстере совершенно недостаточно для полного контроля. Нам требуется еще одна надежная, напрочь свободная от римских последователей база. Некая территория, на которой будем только мы и преданные нам северные горцы. Некое количество кельтов допускается, но только принявших правильную веру. Лучше, чтобы это был Даблин, — на островной манер лорд-наместник Гибернии граф Страффорд произнес название крупнейшего города Зеленого острова.
Часть II
Глава 9
Жарко, душно и сыро. Очень жарко, очень душно и очень сыро. Можно бы еще сказать — невыносимо, но человек — такое животное, которое может вынести все. За деньги, разумеется. И вот за эти страдания компания платит, но ровно столько, чтобы матросы не разбежались в первом же порту.
Офицерам достается больше, поэтому у них целых два стимула держать экипаж в ежовых рукавицах. Во-первых, оплата, которая неукоснительно четко проводится в конце похода. Во-вторых — элементарный страх перед бунтом. А что, таких случаев не счесть. Стоит дать команде слабину, как тут же найдется горлопан, призывающий перейти с охраны караванов на их захват, что вроде как и прибыльней, и логичней.