При том, жизнь ученика мало чем отличается от жизни раба. Те же побои по делу и просто так, по велению широкой хозяйской души, тот же голод.
Хорошо, что, прежде чем идти продаваться, считай, в рабство, мальчишка решил на последние деньги сытно поесть в припортовом трактире. Там-то услышал разговор моряков, сетовавших на неумение читать. Мол, могли бы складывать слова, глядишь, и стали бы боцманами. А так только по вантам лазить и годны.
Подсел за их столик, поспрашивал. Наврали ему, как потом выяснилось, с три короба, но в главном не обманули — на море выбиться в люди может и простой крестьянин, если грамотен и смышлен. Ну и если повезет не утонуть и не сверзиться с мачты, как без этого. Но кто в двенадцать лет сомневается в своей счастливой звезде!
М-да… Тогда зоркого парня частенько посылали в воронье гнездо, высматривать чужие корабли, маяки да рифы, которые далеко не все нанесены на морские карты. Страшно было, особенно по-первости, до дрожи в коленках. Потом привык, и даже теперь вот вспомнил с улыбкой.
Но это так, мысли. А вокруг привычный топот тяжелых матросских башмаков, крики боцманов, команды капитана. Все правильно и привычно. Одно отличие — сегодня он пассажир, главная обязанность которого не мешать и не путаться под ногами.
Каравелла плавно, словно нехотя, повернула, встав в бейдевинд, ощутимо наклонившись на левый борт, пошла вдоль берега, пока на траверзе не показались мачты. Вначале — только мачты, и только потом, когда корабль подошел ближе к берегу, сквозь пелену падавшего вперемешку со снегом дождя показались корпуса кораблей, а там и очертания порта и расположившегося за ним Доблина.
Именно Доблина, как привыкли называть его кельты, а вовсе не Дублина. Дублин, а чаще и вовсе Даблин… господи, вот любят островитяне коверкать красивые имена. Но куда деваться, сейчас они хозяева в древней Гибернии. Населяющие ее кельты? Это так, неприятный, но неизбежный фактор, одно слово — аборигены, вроде надоедливых индийских макак.
— Якоря приготовить к отдаче!
Ну вот и славно, добрались наконец. Теперь дождаться прибытия чиновников, и можно отправляться домой. Где они? А, вон там шлюпочный парус, не к нам ли господа направляются?
Господа долго себя ждать не заставили — на борт поднялись трое, словно злыдни, вышедшие из кельтской сказки. Один длинный и худой, другой — среднего роста толстяк и еще один — коротышка, едва достававший длинному до плеча. Все трое в черных плащах, покрывающих черные сюртуки и панталоны, черных островерхих шляпах. И взгляды у всех одинаковые — холодные и равнодушные.
Пока толстяк работал с судовыми документами, а коротышка осматривал трюм, длинный проверял документы экипажа и пассажиров. Брал бумаги, долго изучал, прищурив правый глаз, словно желал прожечь их взглядом, потом скрипучим голосом осведомлялся о цели визита. У простых моряков-то. Действительно, зачем они по морям скитаются?
Но абсурд вопросов чиновника не смущал абсолютно. Вот и приходилось отвечать, что прибыл моряк Тиль или Поль, а то и вовсе какой-нибудь Ахмет, с целью заработать деньжат за рейс, да и потратить их в портовом кабаке.
В общем-то, процедура обычная, если бы не один вопрос.
— Вероисповедание?
— Реформист.
— Добро пожаловать. Желаю приятного времяпрепровождения.
— Вероисповедание?
— Римская церковь.
— За пределы порта — ни шагу. Если захотите выйти в город — заплатите десять шиллингов на содержание правильных храмов. За пропаганду ереси, пусть даже в кабаке и спьяну, виселица.
— Вероисповедание?
— Последователь Великого пророка.
— Слышал, что еретику говорилось?
— Да.
— Смотри у меня. — Продемонстрирован костлявый кулак. — И чтобы из порта — ни шагу.
— А теперь попрошу ваши документы. — Очередь наконец дошла и до Линча. — Откуда прибыть изволили?
Вежливо, надо отметить. Наметанный глаз оценил стоимость одежды недавно испеченного шкипера.
— Так. Та-ак. Так, значит. Пэдди? — сказал, словно плюнул.
— Tá.
— Не сметь! — Голос чиновника сорвался на визг. — Не сметь говорить со мной на обезьяньей абракадабре! Слава Спасителю, эта тарабарщина в Дублине запрещена! Передвигаться — только пешком. Говорить только на языке империи, молиться — запрещено, петь и танцевать — запрещено, возражать — запрещено, жаловаться — запрещено! Все запрещено! Разрешается только сдохнуть, и чем скорее, тем лучше. Понял меня, животное? Два фунта за въезд в Гибернию. И еще полфунта за то, что в церковь ходить не будешь.