В последний час в последний пляс
пустился МакФерсон.
Роберт Бернс (перевод С. Маршака)
Полуденное солнце над зеленым островом в марте. Слишком редко пробивает оно низкие облака, несущие привычные и, кажется, нескончаемые дожди. Холод, слякоть и дождь. В этой нудной триаде ранней весны сейчас не хватало только слякоти — виселицу установили на площади, мощенной крупным булыжником, серым и унылым, как сырые стены окружающих домов и затянутое низкими тучами небо над головами собравшихся зрителей.
Сытых и веселых, желающих развлечься самым, пожалуй, захватывающим зрелищем — человеческого тела, расстающегося с бессмертной душой. Черной, разумеется, для которой демоны уже развели неугасимый огонь под персональным чаном со смолой, в которой предстоит страдать вечность. Чем плохой повод, чтобы насладиться мучениями приговоренного, несомненно заслуженными, под глоток чего-нибудь покрепче, что лихо продают снующие в толпе мальчишки.
Желаете выпить? Вот кружка, налить? Заплатите и наслаждайтесь, мастер или прекрасная, обязательно прекрасная, госпожа. Вам удовольствие, мне заработок.
А после, когда тело перестанет смешно дрыгаться, пойти в ближайшую корчму (господи, как же любят корчмари эти дни!) и уже обстоятельно, вкушая обильный, под карман каждого посетителя рассчитанный, обед, запивая вином или пивом, это уж от местных предпочтений зависит, обсудить с соседями все нюансы и тонкости прошедшего зрелища.
Так было, есть и будет. Везде и всегда, пока существуют преступники и закон. То есть вечно.
Но так не было сейчас. Где привычный гул толпы, жаждущей развлечения? Где те самые мальчишки?
Они есть. Стоят молча, поджав губы, крепко сжав еще не натруженные тяжкой работой кулаки. Как стоят перед дракой, готовясь броситься на противника и сцепиться со смертельными врагами с соседней улицы в жестокой безжалостной схватке.
Все же не так. После драки можно обняться и пойти всей гурьбой играть в херлинг или кельтский футбол. И по дороге весело и беззлобно обсуждать с тем самым врагом, который только что поставил тебе сочный такой фонарь под глазом, его ловкость и свою, только в этот момент, естественно, случайно допущенную нерасторопность.
Нет. Сейчас взгляды мальчишек были просто спокойны, кажется даже тверды. Как взгляды их отцов и матерей.
Эти взгляды, эта тишина, лишь иногда нарушаемая лаем собак на ближайших дворах, словно невидимая стена, давила на солдат, окруживших эшафот, заставляя их плотнее прижиматься друг к другу плечами, медленно, незаметно для них самих дюйм за дюймом отступать от этой спокойной толпы, страшной в своем молчании.
Слава Спасителю! Командующий солдатами молоденький лейтенант, единственный, кто сейчас стоял на высоком эшафоте, судорожно вздохнул, услышав вдали ровную дробь барабана. Ведут. Сейчас начнется, но уже командовать будет не он. Можно будет сделать шаг в сторону, даже спуститься вниз и стать одним из многих, тем, кто лишь выполняет приказы.
Вон они.
Последний приказ, после которого все станет проще. Можно будет спокойно дышать. Кажется.
— Первый взвод, коридор! — Команда, тут же повторенная сержантом и капралами.
Собраться! Мало отдать приказ, надо проконтролировать его исполнение. Установить магическую связь не только с командирами, но взять под контроль и солдат, сейчас вовсе не выказывающих служебного рвения, — отталкивают зевак откровенно нехотя. Бараны, большинство из них и вовсе местные. Кельтские свиньи, принявшие веру великого Острова, присягнувшие императору, но оставшиеся теми же свиньями.
Ничего! Ментальный посыл, пробивший пот даже в этой гнусной стыни, и дело пошло веселее. Кому-то прикладом мушкета разбили нос, кому-то выбили зубы. Отлично! Коридор очищен и процессия, не задержавшись ни на мгновение, продолжила свой путь.
Впереди священник, как положено, со знаком Спасителя в сложенных на груди руках. Не богомерзкий поп, готовый лизать задницу полоумному старику, отсиживающему костлявую задницу в далеком Риме, а свой, истинно чтящий императора как высшего посредника меж богом и людьми.
За ним майор. Именно он вынес утром справедливый приговор, и он же будет следить за скрупулезностью его исполнения.
И приговоренный. Со связанными за спиной руками, в окружении четырех солдат. Настоящих, приехавших из метрополии, чтобы держать в повиновении тупых аборигенов, из которых его величество мечтает выковать хоть какое-то подобие людей.
А висельник здоров. Говорят, что двоих солдат убил голыми руками? Этот мог. Силен, мерзавец, хотя и толст словно хряк. Такие опасны в короткой схватке, но абсолютно бесполезны в армии — жир не позволит им выдержать даже небольшого, миль на двадцать пять перехода.