Огляделся. Его недавние бойцы молились всерьез, пристально глядя в небо, словно и впрямь надеясь узреть святой лик. Наи-ивны-ые!
Утром Линч проснулся не по сигналу трубы или звону рынды, а от бурчания в животе. И жажды — пить хотелось смертельно. Впрочем, смертельным здесь и сейчас было все. Особенно солдаты наверху лощины, выстроившиеся плечом к плечу, словно на парад.
— Эй вы, скоты! — раздался громовой, возможно даже усиленный магией голос. — Всем встать и построиться в колонну по четыре! Считаю до ста, кто не успеет, будет пристрелен, как грязная свинья! Раз…
Пленники упрашивать себя не заставили — выстроились четко и относительно ровно. Отличная мишень, если начнут расстреливать.
Пока строились, успел пересчитать своих. Сто тридцать шесть человек. Больше, чем было, но это и понятно — прибился кто-то со стороны, как тот щенок. Кстати, где он? А, на две шеренги впереди, стоит, опираясь на руку Пэдди. Вот ведь брательник — неугомонная душа, чего с молокососом связался?
— Вперед марш! — прогремела команда. — Отставшие и пытающиеся бежать будут повешены!
Куда здесь бежать? Пошли уже.
М-да, про повешенных не шутка — вдоль дороги и впрямь виселицы, как украшения, расставлены. Большинство уже занято и ветер мерно раскачивает тела. Иногда солдаты прямо из строя выдергивают кого-то, кажется, просто наобум, и тут же вздергивают, не обращая ни малейшего внимания на крики жертвы. Неплохо, кстати, дисциплину в строю укрепляет, напрочь отбивает желание не то что бежать — замедлить шаг.
Путешествие по этой обставленной виселицами дороге заняло четыре дня. С остановками, на которых кормили пресной кашей и давали возможность пить, вконец измотанные, прожаренные солнцем и пролитые дождями, наплевавшие уже на собственную судьбу бунтовщики добрались до предместий Ольстера.
В пути сам собой выработался порядок размещения. Вся колонна на привалах разбивалась на группы, располагавшиеся более-менее компактно. В том числе и та, большинство в которой составляли бывшие канониры. Единственное отличие конечной стоянки — для пленников были сколочены загоны, огороженные рогатками. Словно для скота. И было сделано объявление — попытка перебраться из одного загона в другой будет приравнена к побегу. Короче, сидеть тихо, спать, жрать и гадить, где указано.
О будущем невольников никто ничего не говорил, но вроде бы новых виселиц поблизости не строили, так что страх смерти понемногу рассосался. Хотя и не ушел полностью.
А через неделю, когда вонь в загонах стала вовсе невыносимой, пожаловали господа. Под эскортом вооруженных, готовых немедленно открыть огонь солдат по лагерю стали ходить группы прилично одетых господ. Заходили в загоны, строили пленников в шеренги и осматривали, словно скотину. Щупали мышцы, заглядывали в зубы, делали какие-то записи.
Особенно интересно выглядела одна, в которой, очевидно, главной была молодая, богато одетая женщина. Она могла даже показаться красивой, если бы не вечно брезгливая гримаса. Ходит, смотрит. Дошла очередь и до канониров. Не израненных и не особо избитых.
Дама осмотрела всех, остановилась перед юношей, повернулась к спутникам.
— Этих берем всех, кроме него.
К ней тут же наклонился один из спутников, разряженный, как попугай, что-то прошептал на ухо.
— Серьезно? — В голосе женщины прозвучало удивление, вообще первая человеческая реакция на происходящее. — Хорошо, и этого берем.
Развернулась и зашагала прочь широким уверенным шагом. Свита и охрана поспешили за ней, только какой-то сержант скомандовал через плечо:
— Разойдись!
Обессиленные и изголодавшиеся пленники рухнули кто где стоял. Только юноша какое-то время стоял, глядя вслед уходящим господам. Но недолго, сил и у него почти не осталось.
Зато еще через пару часов, если судить по солнцу, канониров, разбавив еще примерно полутора сотнями пленных, построили и погнали куда-то. Вроде бы в сторону моря, которого еще не было видно. Лишь парящие в той стороне чайки указывали на близость побережья.
Пригнали в новый загон. Побольше, даже обустроенный навесами от дождя. Покормили сытно. Не слишком, так чтобы приученные за неделю к голоду животы не скрутило от обильной пищи.
Утром и в обед — еще питание, вода, в которую добавлено что-то крепкое, похожее на самогон. Все противное, но пить и есть можно без риска отравиться. Погано, но радует: тратить даже такую еду и питье на завтрашних висельников никому не интересно, что все же вселяет некий оптимизм.
Перед закатом построили вновь, погнали. На этот раз по главной улице города. Всю в виселицах, а центральная площадь и вовсе украшена поднятыми колесами, с которых свисают переломанные, но еще живые тела. Кажется, это командиры восставших. Сколько им еще мучиться?