Как назло, народу набилось - не протолкнешься. Многие пытались и получали по шее морально и физически. Тощая тетка с писклявым дискантом прошлась по моим сапогам да еще и выматерила за это. Предпочитая не связываться с истеричками, я забилась в дальний угол и терпеливо ждала окончания поездки. Обладательница дисканта уже обрабатывала дородного субъекта на тему: "уступите место даме". Субъект пыхтел, сопел и на всякий случай прикинулся глухонемым.
Из маршрутки я выпрыгивала на ходу, не обращая внимания на визги и крепкие словечки. Решено: откажу себе во всем, перейду на хлеб и воду, но машину летом куплю и на права сдам. Общественный транспорт придумали больные клаустрофобией, не иначе. Восстановили, как говорит Воропаев, баланс мировой справедливости
Ближе к "Анне-Луизе" пришлось сбавить шаг. Что я скажу, что отвечу - неведомо, четкий план с пунктами-подпунктами так и остался на стадии разработки. Вдохновение - не мой конек, а на чугунную голову тем более. Знать бы, что ждет и есть ли во всем этом смысл?
У входа в кафе я поскользнулась и непременно упала бы, не подхвати кто-то под локоть.
- Смотреть под ноги иногда полезно, - Артемий Петрович. Вечно он выскакивает, как черт из табакерки!
- Здравствуйте, - я последовала его совету: уставилась под ноги. Жизнь будто нарочно выставляла перед ним в невыгодном свете и хихикала из-за угла. Пора бы привыкнуть.
***
Знатоки ценили "Анну-Луизу" за приятную атмосферу и отсутствие толпы посетителей. Освещение здесь неизменно приглушено, персонал обходителен и приятен, а цены не поднимаются выше средних. Будучи старшеклассницей, частенько заглядывала сюда с Элькой выпить горячего шоколада и поболтать о девичьем. С годами посиделки прекратились, но приятные воспоминания о них сохранены до сих пор.
Юркая официантка в накрахмаленном переднике подлетела к нашему столику.
- Доброе утро! Что будете заказывать?
Воропаев молчал, предоставляя мне возможность выбирать первой.
- Будьте добры, кофе со сливками, без сахара.
- А вам? - девушка заискивающе улыбнулась моему начальнику. Слова о приятности персонала беру назад: за семь лет он изменился не в лучшую сторону.
- Мне то же самое, - рассеянно ответил Воропаев.
- Просто кофе, без ничего? - огорчилась доблестная служащая, кареглазая блондинка с неестественно пухлыми губами. - У нас есть классные пирожные с кремом и...
- Нет, спасибо. Просто кофе.
- Вот поэтому, - шепнула я, когда официантка отошла, - терпеть не могу ходить в кафе. Вот эти вот раздражают.
- Учту на будущее, - он проигнорировал мой выпад. - Так о чем вы хотели поговорить?
Что и требовалось доказать, Вера Сергеевна. Неверно профессию выбрали: вам бы сказки писать, с такой-то фантазией! Напридумали не пойми чего, накрутили, а интерес к вам, оказывается, самый что ни на есть деловой. Праздник женской логики лишь усилил головную боль. Кровь прилила к щекам.
- Я хотела извиниться. Честное пионерское, не знаю, что на меня нашло. Я вообще не пью, - лицу стало еще жарче. - Этого больше не повторится, обещаю...
Воропаев прищурился.
- Скажите, чего вы так боитесь? Ни съем я вас, только понадкусываю.
- Я не боюсь - мне стыдно за ту детскую выходку.
- Оч-чень интересно. Стыдно за пьянку или... ммм... вашу пылкую речь?
Ладони взмокли от нервного напряжения, сердце предательски колотилось. Ну и как ему объяснить? Я не идиотка и знаю, как устроен мир. Меня пригласили из банальной вежливости, если хотите, душевного настроя. Сказать по телефону: "Чихал я, Соболева, на вас и ваши любови!" ему воспитание не позволяет, а поговорить во избежание дальнейших недоразумений надо. Не шарахаться же мне от него до конца дней своих? Нам ведь еще вместе работать.
- Вы сердитесь?
- Когда я сержусь, Вера Сергеевна, то обычно кричу. Сейчас я не кричу, следовательно, не сержусь, - в глазах Воропаева плясали чертики. Я буквально видела, как они машут хвостами и дразнятся. - Озадачили вы меня, но злиться на это - увольте. С кем не бывает?
- Со мной не бывает, - твердо сказала я. - Представить страшно, что вы могли подумать! На пьяную голову, как последняя...
Блондинка, наконец, принесла кофе. Я вцепилась в свою чашку слабыми руками, только бы чем-нибудь занять их.
- Зная вас, Соболева, про "последнюю..." я мог подумать в последнюю очередь. Считайте это неудавшейся шуткой, ошибкой молодости, белой горячкой - чем угодно, только спите спокойно. Припоминать вам еще и это... Я не настолько камикадзе.
Уж не жалеет ли он? Чаши весов дрогнули, соизмеряя тяжесть. Рискнуть и сказать правду? Или оставить всё как есть ради его - да и собственного - душевного покоя?
- Жалею только о том, что напилась, - скороговоркой выпалила я. - Если опустить эпитеты и пламенную речь, всё сводится к одному. Я действительно...
Ответный взгляд, красноречивее любых эпитетов, умолял оборвать фразу или изменить ее концовку, но я не поддалась:
- ...люблю вас.
- Вы хоть понимаете, что это неправильно?
- Понимаю, - вздохнула я.
- Неуместно?
- Угу.
- Глупо?
- Разумеется.
- Безрассудно?
- Еще как...
- Нелепо.
- Ага.
- Да, в конце-то концов, это невозможно! Поймите, упрямая вы...
- Почему невозможно? - сцепила пальцы в замок. - Разве я марсианин, снежный человек, бездушная кукла без права на чувства?
- Боже, пошли мне терпения! Оставив в стороне пафос и оскорбленную гордость, на минутку представьте: в глубине души - где-то о-очень глубоко, - я тоже вас люблю. Планеты встают буквой "зю", у нас появляется шанс, и мы им пользуемся. Дальше что? Радужные дали и смерть в один день? Чушь собачья! Вы не знаете меня, я не знаю вас - да мы просто взвоем друг от друга. Но это лирика. Можно было бы сказать, что вы придумали себе идеальный образ, пошли на поводу девичьих фантазий и прочие тыры-пыры. Но какой к черту образ?! Поверьте, какие бы цели по отношению к вам я не преследовал, морочить голову собственной практикантке туда не входит. Я жить хочу!
- У нас появляется шанс? - недоверчиво переспросила я. - Значит, вы меня любите?..
- Я дзен-буддист, Вера Сергеевна, - выкрутился Воропаев, - мы обязаны любить весь мир.
Ну, дзен-буддист, ты сам напросился! Не хотела ведь, так заставил...
- "Говорят, благими намерениями дорога в ад вымощена. Мои намерения по отношению к тебе были самыми что ни на есть благими: раз жизнь решила столкнуть нас, выбраться из этой переделки достойно и внести посильный вклад в твое обучение. Помочь там, где это возможно, пускай я не учитель. Чтобы ничего лишнего, пришли-ушли, задача-решение, подзатыльник, чтобы не зазнавалась. Не прикипать душой, не преступить границу этики, но вышло иначе", - по памяти процитировала я, с удовольствием отметив, как побледнел Артемий Петрович. - Дальше продолжать?
- Что за ерунда?
- Значит, продолжаю. "Трудно сказать, когда это случилось: спустя месяц, два или больше. Ты ухитрилась войти в мою жизнь и прочно обосноваться в ней, перевернуть всё с ног на голову. А я благодарен тебе. Наваждение, дурацкие фантазии, но, боже мой, какое это счастье - видеть тебя, слышать твой голос... Ты настоящая, живая, искренняя, умеешь радоваться простым вещам и принимаешь близко к сердцу любую мелочь..."
- Достаточно! Бумажку на родину! - он требовательно протянул руку.
- Какую бумажку?
- Которая лежит в вашем кармане. Живо!
Пальцы сомкнулись на письме. Не отдам!
- Пожалуйста, отдайте мне этот чертов листок. Верну, если уж вы на него молитесь!