Молев вздохнул и налил из фляги кружку водки.
— Напрасно так пьете... Не надо бы... Нехорошо... — сказал Молев, отходя от стола.
Хлудов одним духом выпил полкружки ледяной водки, поковырял ложкой в банке с консервами и тут же допил остальное. «Ведь не всех же убивает, — думал Хлудов. — Может, я еще и останусь жив».
Он взглянул на Молева — тот стоял в только что надетой чистой рубахе и натягивал на себя гимнастерку.
— Ты зачем переодеваешься?
Молев смутился, ему не хотелось отвечать на этот неуместный, по его мнению, вопрос. Быть может, он и не сумел бы высказать словами свою мысль, что в бой человек должен идти, как на самое большое в его жизни дело — с чистыми помыслами, в чистой одежде.
— «Танкеток» много развелось, — ответил он хмуро о неохотно, — зудят больно...
— Ах, так, я думал другое... — разочарованно протянул Хлудов — и вдруг с напряженным, жадным любопытством поглядел в его большое, с крупными твердыми чертами, изрытое оспинами лицо.
Переодевшись, Молев вытянул руки по швам и официальным голосом произнес:
— Товарищ младший лейтенант, пора идти на построение. Людей я подготовил, оружие проверил...
— Хорошо, Молов, выводи людей, я сейчас приду... Хлудов нетвердой походкой, держась за стол, ходил по землянке, разыскивая рукавицы, и говорил сам с собою:
— Странный человек... Странные люди.
Рота выстроилась в две шеренги вдоль узкой дороги, протоптанной между деревьев; задние стояли в глубоком снегу и теснили передних, чтобы выбраться на твердое место.
Гриднев с озабоченно строгим видом ходил вдоль фронта роты, бросая то туда, то сюда быстрые взгляды и сердито покрикивая:
— Пылаев, выровняйте ваш взвод по первому взводу—куда вы его загнули? Неужели не видите?
— Квашнин, уберите живот!
— Не заваливайте, Павлихин! Подайтесь вперед! Вот так!
— Мосолов, почему опаздываете? Опять шапку искали?
Солдат в непомерно широком полушубке, собранном на животе глубокими складками, пытавшийся незаметно пристроиться к своему взводу, растерянно забормотал:
— Я... я...
— Ладно, потом разберем, становитесь скорее! — приказал Гриднев.
Бодрый морозец, хрустящий снег, сотня людей, глядевших на него, предстоящее наступление — все это настраивало Гриднева на торжественный и строгий лад, и он не мог оставаться бездеятельным в такую знаменательную минуту. Кроме того, ему было приятно слышать свой чистый, глубокий, взволнованно подрагивающий голос, гулко раздававшийся в лесу.
На левом фланге роты стояла Маша Сеславина со своими санитарами. Гриднев старался не смотреть на нее, но какое-то бессознательное чувство все время толкало его взглянуть именно на левый фланг.
Солдаты стояли тихо; на их лицах было выражение сосредоточенного ожидания, они сами старались получше выровнять строй, шепотом поправляя товарищей.
— Покурить бы, что ли, пока... — нерешительно протянул Мосолов и тут же испуганно умолк — солдаты зашикали на него со всех сторон:
— Молчи ты — времени ему не было...
— Потерпеть не можешь, что ли?
— Или уши опухли не куримши?
Из ротной землянки вышел Шпагин, за ним Скиба. Шпагин, высокий и худощавый, был на полголовы выше Скибы — крепкого, широкого в плечах.
Гриднев бросил на роту быстрый, многозначительный взгляд, закричал: «Смирна-а-а! Равнение на-право!» — и побежал навстречу Шпагину, проваливаясь в глубоком снегу. Рота прокричала одним дыханием:
— Здра... шла., тва... ста... нант! — и замерла неподвижно.
— Товарищи! — начал Шпагин. — Час, ради которого мы пришли сюда, настал — наступление начинается завтра!
Он говорил твердо и медленно, в его голосе чувствовалось особенное волнение и сила, каждое его слово падало веско и тяжело.
Потом Скиба достал из планшета маленький листок, надел очки в толстой роговой оправе, отчего лицо его сразу приобрело незнакомое, строгое выражение, и стал читать приказ Военного совета фронта.
Небо, казавшееся днем недостижимо высоким, стало ниже, потемнело, на нем зажглись редкие мерцающие звезды. Плотные иссиня-черные сумерки окутали пространство между деревьями, черные стволы сосен придвинулись, обступили солдат. В сумеречном свете лица солдат — суровые и неподвижные — казались отлитыми из вороненой стали. По вершинам деревьев пробежал неведомо откуда налетевший порыв холодного ветра, деревья. закачались, зашумели ровным глухим шумом, осыпая солдат хлопьями снега.
Снег упад Пылаеву на шапку и рассыпался по плечам, но он не заметил этого. Он с волнением глядел на Шпагина, Скибу, на солдат и с небывалой силой ощутил вдруг — так, что к горлу подступил и стал душить его твердый горячий ком,-—свое кровное родство с ними: у них один враг, одна Родина, одна судьба — и все они были бесконечно близки и дороги ему.