– Ну что, пошли гадать по окнам? – подталкивая Полинку плечом, тихо интересуюсь.
– Папа же нам запретил! – с суеверным ужасом оглядываясь на дом, шепчет в ответ.
– Да мы всего полчаса в отделении тогда пробыли! Было даже весело. Помнишь, нас чаем угощали?
Полина широко улыбается, ей, как и мне, то приключение даже понравилось. Сначала, конечно, было страшно, когда нас в полицейский бобик усаживали, потому что мы, подозрительные личности, по частному сектору лазили и в окна к людям заглядывали. А потом, когда выслушали, что мы вообще-то адекватные и просто гадаем, даже поржали. И чаем потом отпаивали. Хорошие люди.
А вот Дьявол тогда так на нас орал, забирая из каталажки…
Ему не понравилось.
– Такие вкусные там сушки были, – пускается в воспоминания дочь. – Помнишь, с глазурью? Почему мы такие никогда не покупаем?
– Потому что такие вкусно поглощать только под полицейские байки! Так, туда не пойдем, – киваю в сторону соседей с детским садом во дворе. – Давай к первому домику прогуляемся, он у пруда, а оттуда назад к нашему.
– Мам, а нас снова не заберут?
– Да тут никому до нас дела нет, смотри: никаких заборов, вся территория для свободного передвижения. Так, помнишь, если окна будут зашторены – год будет без перемен, если застолье – веселый и богатый. На что я, конечно, надеюсь. Если молодежь отдыхает – к радости, старики – к… черт, забыла. Не помнишь, что там?
– Не.
– Надо тете Кристине набрать.
Лезу в карман за телефоном, пока мы неспешно прогуливаемся вдоль красивых разлапистых елок. Заодно узнаю, как там сестрица в своем родильном отделении, не надумала ли прямо в новогоднюю ночь рожать?
Но Кристина трубку не берет. Придется справляться самой. И надеяться на застолье!
Пуа останавливается ровно у каждой елки, обнюхивая следы конкурентов. Выбирает идеальное место, пижон.
– О, смотри, кажется, праздник намечается, – показываю на пирс у замороженного пруда.
Там из небольшой газельки выгружают какие-то коробки. Может салют? Было бы здорово! Мы в детстве с родителями всегда выходили в полночь на улицу и запускали фейерверки. А Артур такое не любит и целую лекцию о безопасности мне прочитал, когда я первый раз предложила. Первый и последний.
Но смотреть со стороны не запрещается, этот консенсус я себе выбила.
– Вон первый домик, – Поля показывает пальцем на небольшой А-образный домик, затерявшийся между сосен и елок.
Такой уединенный, явно для скромной компании.
Мы, как заправские шпионы, пробираемся по расчищенной дорожке сбоку, пытаясь не отсвечивать. Весь фасад домика – сплошное окно, так недалеко и до «а вашу мать и тут и там показывают», читай, самим спалиться.
– Пуа, ко мне, несносный пес! – ругаюсь шепотом на мопса, резко решившего показать характер.
Побежал прямо к дверям!
– Ничего не вижу, – тянется на мысочках Полина, пытаясь с расстояния разглядеть что-нибудь в окнах.
– Никого нет? – пригибаюсь и на коленях ползу за Пуа. Чтоб не запалили, если что. – Сюда, быстро! – яростно шепчу.
А он заносит лапу и…
Значит, ни одна елка ему не подошла, а дверь этих несчастных…
Какое позорище.
– Пуа, мать твою!
Но самый сок начинается, когда дверь ме-е-едленно открывается. И справляет нужду Мопс уже не на дверное полотно, а на чью-то ногу. Чью-то очень, очень внушительную ногу.
Как должен поступить в таком случае взрослый человек? Конечно, подняться с колен, взглянуть в глаза страху, принести самые глубочайшие извинения. Забрать собаку, помыть чужую дверь, предложить компенсацию за… кхм, помеченную конечность. Но в момент, когда я поднимаю взгляд на обитателя домика номер один, вижу его яростное выражение лица и гигантский топор в руках, вся взрослость из меня выветривается. Примерно до времен шкодливой школьницы.
«Маньяк!» – проносится в моей голове самое логичное. Примерно такие лица и висели на стенде в отделении, в которое нас замели. С надписью «разыскиваются» и длинным перечнем преступлений.
– Пуа, беги! – кричу я псу, вскакиваю на ноги, цепляю за рукав Полинку и даю деру.
Позорно и очень быстро.
Ребенка спасла, а спасение нерадивых мопсов – дело рук самих мопсов!
Мы бежим без оглядки, слегка попискивая от ужаса, примерно до рези в правом боку. У меня. Дочь в этом плане более закаленная, ее ужас выдают только широко распахнутые глаза. Останавливаемся отдышаться где-то в самой чаще леса, где не видно ни то, что домиков, даже фонарей! Добегались. Я судорожно оглядываюсь, выискивая взглядом устрашающего мужика с топором, и только когда вижу, что горизонт чист – позволяю себе расслабиться. Оседаю в пушистый снежок и заваливаюсь на спину.