А потом увидел её впереди с авоськой и все вопросы отвалились. Идёт - выписывает своими булками. Попка, как у латиночки. Когда только такой орех отрастить успела? Ногами длинными, загорелыми сверкает. А ветер треплет подол ее белого в дурацкий горошек платья. Прямо, как она ему треплет нервы...
Волосы в косу заплела! Охуеть, кайф какой! Завалить бы ее в какой-нибудь стог, в одно движение разодрать на ней это платье и отыметь жестко. Растянуть на члене и в длину, и в ширину, чтобы выгибалась навстречу и орала, как дикая.
Идёт, ничего вокруг не видит и не слышит, задумчивая. Наушники в ушах или настолько глубоко погружена в свои мысли?
И часто она тут так ходит, алкашам местным настроение поднимает? Им, значит, на Соню смотреть разрешается, а Моронскому - нет?
Она повернула в переулок. Макс тихо вышел из машины и пошёл за ней пешком. Крался, как тигр за беспечной козой. А она дошла до калитки и только тогда обернулась. Глаза, как донышки двух стаканов с виски. Ротик свой сложила в немое «О», совсем некстати, напомнив Максу о том, как хорошо ему было в нем... Вздрогнула. Подорвалась и бежать. Вот, дура наивная!
Макс поймал ее возле крыльца, по пути наступив на что-то маленькое серенькое - мышь, что ли?
«А, это и есть наша подруга?» - понял он, заметив рядом невысокую девчонку в шортах и серой футболке.
Повёл Соню к выходу со двора, а она ещё дергается, вырваться пытается. Троечками своими под тонким платьем колышет, сосками острыми через ткань в Макса тычет. Дышит, будто стометровку бегала. Волосы на посмуглевший лоб налипли, щеки красные, губы влажные, глазищи горят. «Сука, уже сидела бы сейчас сверху, сжимала бы своей сладкой киской...»
***
Она до последней ступеньки крыльца надеялась, что это рассудок у неё помутился, а не сам Моронский приехал в такую глухомань. Потому, что это был тот редкий случай, когда Соня предпочла бы собственное безумие, нежели больного на всю голову перверта, наступающего на пятки.
- Корнеева, сделай что-нибудь! Я не хочу... - Соня тормозила по дорожке подошвами шлёпок, выскальзывая из них. Думала, что подруга догадается схватить Соню за руку и начнёт тянуть ее в обратную сторону. Так, глядишь, вдвоём его и одолели бы... а там, может и бабушка бы подоспела с вилами.
Но нет. Нелли стояла, как истукан, втянув шею в плечи и задрав голову, и, как заворожённая, смотрела на Моронского.
- Извини, Соня, он слишком красивый. Я не могу... - наконец, пролепетала она.
Идиотка!
Моронский ещё раз дернул Соню на себя и она сдалась, перестала упираться.
Мгновенно, почувствовав, что сопротивления ему больше не оказывают, Макс ослабил хватку.
- Я не хочу с тобой никуда ехать! - сообщила на всякий случай она Моронскому, вдруг, он ещё не понял...
- Сядь в машину. Поговорить надо! - он совсем отпустил ее, больше не тянул никуда, а встал перед ней, скрестив руки на груди и ждал. Взглядом впился в ее декольте.
- Поговорить можно и здесь, - робко заметила Соня, пытаясь стянуть на груди края выреза платья.
- Не заставляй меня усаживать тебя в машину силой. Сядь по-хорошему сама!
Соня выглянула за калитку. Моронский приехал сам, без водителя, но с кортежем из двух машин: Лексуса и ещё какой-то чёрной поменьше. В каждой по амбалу за рулём. Зачем? Бабушку Нелькину впечатлить?
- Поговорим. Просто поговорим. - твёрдо сказал Макс, открывая перед Соней дверь с пассажирской стороны.
Она неуверенно подошла к Гелендвагену.
А, извините, к Брабусу!
Потоптавшись ещё пару секунд, все-таки, шагнула на подножку, забираясь внутрь. Услышала, как Моронский тихо выругался, закрывая за ней дверь.
Соня вдохнула аромат салона и у неё пошла кругом голова. Кожа, мята, табак и его парфюм с нотками перца. Сердце опять понеслось галопом. Ну почему, почему даже его запах ее парализует? Не говоря уже о взгляде, которым он ее смерил, едва сев за руль. Потом втопил кнопку зажигания и ударил по газам, выбив из-под колёс облака деревенской дорожной пыли.
За окном пронеслись мимо крыши домов, затем хоз. постройки, а потом и указатель с перечёркнутым «д. Калачи». Моронский, не сбавляя скорости, свернул куда-то на проселочную дорогу, рассекая пыль колёсами, повёл машину вдоль поля. Наконец, остановился в тени лесополосы и заглушил двигатель. Он не смотрел на Соню. Он смотрел перед собой куда-то, крепко вцепившись в руль и на скулах его ходили желваки. Потом повернул голову на Соню. Долго и тяжело облапывал взглядом ее голые ноги, отчего она машинально попыталась расправить и натянуть пониже подол платья.