— Да, книга издана в 1795 году, сразу после Великой французской революции.
— Шамфор, — сворачивая листы ватмана, произнес несколько раз Никита, стараясь запомнить фамилию французского моралиста. — Обязательно прочитаю.
«Кажется, пронесло, — думал он, выходя из приемной, в которой по-прежнему было многолюдно. — То ли стареет, то ли семинарийское прошлое дает себя знать. Терпимее стал к дурману. Впредь буду осторожнее. Поперед батьки в пекло лезти не будемо».
Сталин размышлял о том, что верно ему Надя характеризовала этого Микиту — энергичный, преданный фанатик. «Такой ради карьеры, идеи и личной преданности пойдет на все. Только вот глаз да глаз за ним нужен. Постоянный. В своем рвении Микита может таких дров наломать, что не то что Москве или области — всей стране тошно станет». И появившемуся в дверях Поскребышеву приказал вызвать к нему Маленкова и Ягоду. Пусть ЦК и НКВД для его же собственной пользы за Микитой присмотрят. Не назойливо, но пристально…
***
Кто знает, куда течет река времени? Сквозь заботы, труды, тревоги наши. Секунды. Часы. Дни…
И был день — 13 декабря 1937 года, и первый секретарь МК и МГК ВКП(б) Никита Хрущев заканчивал в своем рабочем кабинете на Старой площади просмотр очередного расстрельного списка. Бегло пробежав по нему взглядом (это был в тот день пятый список), он мысленно отметил несколько знакомых фамилий и привычно, как сказал бы Каганович, «подмахнул» пропуск на казнь еще ста двадцати четырем обреченным. За десять рабочих часов он дал согласие на семьсот сорок восемь расстрелов. Прозвучал телефонный звонок, Хрущев снял трубку «кремлевки».
— Никита Сергеевич, здравствуйте, говорит Вышинский.
— День добрый, Андрей Януарьевич.
— Хочу сердечно поблагодарить вас за активную и полезную помощь органам прокуратуры. Некоторым простофилям, близоруко беспечным или — в ущерб революционной законности — чрезмерно щепетильным, удобно занимать — скажем так — нейтральную позицию.
— Кого именно вы имеете в виду? — насторожился Хрущев.
— Я не хотел бы преждевременно называть имена, не в именах дело. Эти люди в конечном счете всегда оказываются в одной компании с врагами народа.
— Двурушники! — воскликнул Хрущев. — Представьте себе, мне один такой (потом оказалось — закордонный наймит, английский шпион) как-то говорит: «Какую чепуху следователи придумали про Генриха Григорьевича Ягоду…»
— Про Бнона Гершоновича Иегуду, — бесстрастно уточнил Вышинский.
— Да, вы правы, — подтвердил Хрущев. И, возбуждаясь и горячась, продолжал: — Цитирую этого двурушника дальше: «Будто он, пользуясь своей дружбой с Горьким, приглашал его к себе на дачу и усаживал у костра. С какой целью? Чтобы писатель простудился и быстренько отправился в мир иной. Надо же придумать такую смехотворную галиматью!»
— Надеюсь, этот пасквилянт получил свое?
— Еще как получил!
— Ослабляли, ослабляли здоровье Алексея Максимовича как только могли — и физически, и морально. Один шумный — на всю Европу! — адюльтер его невестки с тем же Ягодой чего стоил. А доконали создателя «Матери» тривиальным ядом. И сделала это тайная любовница предшественника Ягоды Менжинского эстонская графиня Марина Будберг, «красавицаМура».
— Андрей Януарьевич, я завтра хочу заехать на процесс.
— Знаю, Никита Сергеевич. Мне ваш помощник уже сообщил. Собственно, я и звоню в связи с этим. Хотелось бы посоветоваться. Бухарин состоял на партучете в одной из ваших организаций.
— И что же? — напрягся Хрущев. — И Троцкий, и Рыков, и Каменев, и Радек, и Эйхе… Да мало ли кто еще состоял у нас на учете.
— Сейчас речь конкретно о враге народа Бухарине. Вы были на наших заседаниях. Видели — присутствуют представители Коминтерна, братских партий, буржуазные журналисты. Защита наверняка будет цитировать Ленина: «Бухарчик», «любимец партии». Кроме того, нет ни одного рабочего, который не изучал бы теорию и практику нашего строительства по его книге «Азбука коммунизма». И потом, «Правду» редактировал, троцкистов громил и словом, и делом! Идеолог с большой буквы.
Вышинский чуть помедлил:
— Конечно, с вражеской, оппортунистической точки зрения.
«Psiakrew! — выругался про себя Никита. — Шляхтич окаянный! Когда сам с 1903 по 1920 год щеголял меньшевиком, оппортунистами нас, большевиков, почитай на всех их сборищах клеймил отчаянно! Теперь быстро перекрасился».