Вслух же сказал:
— Змий подколодный, вот он кто — этот Бухарчик. Самое лучшее прокурорское обвинение — раскрытие эволюции предательства.
Последние слова, услышанные им от Сталина (речь тогда шла о Троцком) и особенно ему запомнившиеся своей сочностью и выразительностью, Никита произнес с особым удовольствием.
«А наш лапотный «теоретик» уже слегка поднаторел в большевистском идеологическом краснобайстве, — с удивлением отметил Вышинский. — Ишь ты — за вождем поспевать пытается. Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Ну-ну!»
— Тем и опасен, что в любимцы-любимчики пролез. С такими ухо особо востро держать следует. И приговор один — пулю в затылок, — завершил свою секретарскую рекомендацию Хрущев.
— Согласен. — Ответ Вышинского был деловито-одобряющим. — Ваша позиция, непоколебимо-принципиальная, меня вдохновляет. Верно поэт Александр Безыменский написал на днях:
Никита улыбнулся, зарделся — он, разумеется, читал эти стихи в «Известиях». Однако скромно возразил:
— Да я что? А вот про Николая Ивановича справедливо сказано, он маленький, да удаленький, всех злыдней в ежовых рукавицах зажал.
— Надеюсь, те списки, которые фельдъегерем мы сегодня вам направили, успели подписать? — как бы между прочим спросил Вышинский.
— Конечно! — Хрущев нажал кнопку, махнул вошедшему секретарю рукой, указав на списки тех, кто подлежал расстрелу, — мол, чего медлите, отправляйте по назначению, не тормозите ни секунды машину революционного правосудия. — И как их только земля носит, этих мерзавцев.
Закончив разговор, Никита с удовольствием съел несколько бутербродов с ветчиной и осетриной. Прихлебывая чай из любимой кружки — подарок рабочих Дулева, — он достал из стола номер «Известий», перечитал пришедшееся по душе стихотворение. «Вот они, наши пролетарские классики, — вспомнил он свой разговор со Сталиным. — Безыменский, Жаров, Уткин, Багрицкий. Как пишут, чертяки! Аж слезу вышибает…»
А Вышинский смотрел на телефонную трубку, думал злорадно: «Чемпион наш Никита по подписям под расстрельными списками. Всех обошел — и Сталина, и Молотова, и даже Берию. Р-е-е-звый…»
***
Река времени… В нее вливаются равно и радостные, и безрадостные дни. И был день 21 декабря 1938 года. Для всей страны праздник, а для Хрущева и его семьи — «чорний сум». Никита сидел в своем роскошном киевском кабинете и, повернувшись спиной к столу, смотрел на портрет Сталина. Он пытался связаться с Самим по ВЧ, но Поскребышев сказал, что у Хозяина Ворошилов, Шапошников, Тимошенко и Кузнецов. «Срочно вызвал их Иосиф Виссарионович. Как освободится, я вас соединю».
«Конечно, поздравить с днем рождения — первое дело, — думал Никита. — Первое, но не главное. Главное — совсем другое. Ленька, сын от любимой первой жены, от Фроси, Ефросиньюшки, Ефросиньи Ивановны Писаревой, влип в дрянную историю. Сукин сын, паршивец! Связался с бандой — грабители, убийцы, — исчез из дома, пропал на целую неделю. Он и раньше, бывало, пропадал. Но тут… Тут звонок начальника республиканского НКВД: «В КПЗ ваш сынок, Никита Сергеевич. С бандажами снюхался». И в Москву уже, сучий потрох, доложил. Придумал повод, тотчас полетел в столицу, в ножки Хозяину бросился. Он сказал, что разберется. Ленька-Ленька, что же ты наделал?! Видать, зря не лупцевал я тебя в детстве ремнем. Все жалел, ведь с четырех лет без мамки жил — Фрося от тифа в двадцать первом померла. Да, боком ласка вышла».
Яростной трелью взорвался телефон:
— Товарищ Хрущев, соединяю вас с товарищем Сталиным.
— Здравствуйте, товарищ Сталин.
— Здравствуй, Микита. Как дела на Украине?
— Хорошо, товарищ Сталин. От имени миллионов украинских коммунистов, от имени всей золотой Украины поздравляю вас, наш дорогой, наш любимый и мудрый вождь и учитель, с днем рождения. Вам обязаны мы всеми победами в строительстве счастливой социалистической державы, вам желаем…
— Спасибо, Микита, — перебил Сталин. — Всего этого наслушался я сегодня вдоволь. Насчет твоего сына Леонида. Мы тут посоветовались с товарищами и решили… — Наступила тишина, и Хрущев замер, сжал трубку обеими руками так, что пальцы хрустнули. — И решили, — продолжал далекий глуховатый голос, — простить его за молодостью лет.
Хрущев хотел выкрикнуть слова благодарности, но не мог произнести ни звука — внезапно сдавило горло.