От любви до ненависти — и наоборот — один шаг. Однажды после новогоднего концерта зашел Сергей в крохотную уборную, где Катя снимала грим. Молча обнял ее. И поцеловал в губы. И она ответила. Она была счастлива, ей не надо было никаких слов, она видела, знала — любима. И завертелся, закружился, забурлил роман, бывший какое-то время в центре внимания всей школы. Руководство, психологи и аналитики стали строить планы на будущее: такая идеальная естественная парочка нелегалов и во сне не снилась. Только вот беда — гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить. Овраги — человеческий характер, страсти-страстишки, грехи-грешишки. Однажды вечером забежала Катя в пошивочную мастерскую, принадлежавшую школе, свой заказ забрать. Свет горит, но в приемной никого. Она заглянула в швейный цех и обомлела. Ее Сереженька бесстыдно, при полном свете дюжины ярких ламп занимается любовью с белошвейкой Тонькой. Несколько секунд Катя, прижав руки к груди, смотрела на них расширенными от ужаса глазами. Выкрикнула дурным голосом: «Развлекаешься!», и выскочила вон, размазывая брызнувшие слезы по щекам. Какая уж после этого любовь, какая идеальная парочка нелегалов. Катя и Сергей до выпускного вечера — почти год — едва двумя-тремя фразами обмолвились. На выпускном Сергей отважился на попытку «навести мосты». Улучив момент, когда Катя осталась одна, он подошел к ней и, хмуро глядя в пол, сказал:
— Прости, если можешь. Бес попутал.
— Если бес попутал, то Бог и простит.
— Люблю, — упрямо произнес он, взглянув исподлобья ей прямо в глаза.
— Какая там любовь! — не отводя взгляда, она тоскливо вздохнула. — Так, похоть, Сереженька, обычная похоть.
Подошли люди. Разговор, едва начавшись, прекратился. «Он и не мог состояться, — заметила про себя Катя. — Ни к чему. Предмета разговора нет».
И вот теперь, спустя два года, они встретились впервые, и где — в Гамбурге, он — Пауль Фойерман, она — Лола Мейбург. Германия. Немцы. Судьба.
— Где можно поговорить? — шепотом спросил Сергей — и громко, весело: — Фройлайн Лола, у вас здесь так душно. А я хотел бы рассказать о вашей тетушке и друзьях. Все так о вас скучают, так гордятся вашими сценическими успехами!
Катя кивнула, сняла грим, переоделась. Через черный ход они вышли на тихую зеленую улочку и вскоре оказались в небольшом, густо заросшем ветвистыми деревьями и декоративным кустарником парке.
— Здесь редко кто бывает, — заметила Катя. — Это частное владение графа Эктилани. Граф, почитатель моего таланта, сам вручил мне ключи от ворот.
— Ты не изменилась. Разве чуть-чуть.
— Что — подурнела?
— Напротив.
Она благодарно коснулась пальцами его щеки:
— Серега (так она звала его только в пору любви), три дня назад мы раскрыли провокатора.
— Провал явки в «Ганс и Гретхен»?
— Его работа. И то, что из Москвы будет контролер, то есть ты, тоже он выдал.
— В гостинице ко мне уже пожаловали. Ушел с трудом.
— Работать становится все труднее. — Катя достала сигарету. — На новый режим работают старые профессионалы. Работают рьяно, остервенело, боятся, что их выкинут в отставку. Молодые, зараженные идеологией «Mein Kampf», дышат им в затылок, стремятся сделать скорую карьеру. Ведь впереди целая тысяча лет рейха, надо детей и внуков обеспечить местом под солнцем. Ты что — так и не закурил?