— Ну вот, видите, — обратился Сталин к сидевшим с ним за столом членам ПБ, когда дежурный адъютант проводил Никиту в трапезный зал, — Хрущев все же приехал. А ты, Михаил Иванович, уверял, что его не будет.
Калинин, усмехнувшись, близоруко прищурился. Не скрывали улыбки Молотов, Жданов, Микоян. «Улыбаются, — отлегло от сердца у Никиты. — Значит, ничего. Значит, живем».
— Я был на процессе троцкистского охвостья, товарищ Сталин. Потом меня задержал Вышинский. Сказал, он хочет по вашему указанию со мной посоветоваться по дальнейшему ведению дела.
— Он правильно сказал. — Сталин махнул рукой стоявшему в углу офицеру, и тот мгновенно передал ему полулитровый хрустальный кубок. Сталин налил в него водку и осторожно, чтобы не расплескать, протянул кубок Хрущеву:
— За опоздание положен штрафной. Разом — до дна! Для запорожского казака этот бокал, как говорится, что слону дробина.
«Для запорожского казака оно, может, и так, — тоскливо подумал Никита, с признательной улыбкой принимая убийственную посудину. — Хорошо, предупредил меня всезнающий Лазарь Моисеевич — перед приездом обязательно выпить стопку подсолнечного масла, хоть не сразу водка с копыт сшибет». И он стал пить мелкими глотками, зажмурившись, не дыша — чтобы не чувствовать запаха. Сидевшие за столом хлопали вразнобой. Калинин приятным тенорком подпевал-приговаривал: «Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна!» Выпив, Никита пошатнулся, но устоял на ногах. Однако если бы не Микоян, вовремя поддержавший и направивший его руку, он опустил бы кубок мимо стола.
— Садись, Микита, рядом с нашим всесоюзным старостой, — милостиво приказал Сталин. После этих его слов все смолкли и устремили взоры на Никиту. А он, глядя на хозяина благодарно-преданными глазами, подошел к указанному креслу и в воцарившейся внезапно тишине сел. Раздался глухой, чавкающий звук, и Никита почувствовал проникающую сквозь штаны влагу. Поднявшись, он увидел на сиденье два крупных раздавленных помидора. Стол смеялся. Калинин, архитектор шутки, хохотал до слез, до приступов старческого кашля. «Ну и шуточки!» — думал Никита и сам несмело улыбался.
— Подайте товарищу Хрущеву полотенце, — обратившись к дежурному офицеру, распорядился Сталин. — Мне нравятся люди, понимающие шутки, обладающие чувством юмора. А теперь твой тост, Микита.
— Предлагаю выпить за то, чтобы до конца искоренить двурушническое семя! Этот Бухарин лаял сегодня, как злобная шавка из подворотни. Подумать только — людишки, подобные ему, претендовали на роль вождей. За полное очищение наших рядов от предательской скверны!
Все выпили энергично и решительно.
— Вы сказали «семя», товарищ Хрущев, — вновь перейдя на «вы», заговорил Сталин. — Очень верное замечание. Здесь с нами сидит наш товарищ, Вячеслав Михайлович Молотов. Ему питерский пролетарий Ежов на днях подает на подпись список жен врагов народа, которых предлагается выселить из Москвы, а товарищ Молотов накладывает резолюцию «Расстрелять!».
— Настоящий большевик! — выкрикнул Никита.
— Бери пример, — философски посоветовал Жданов.
— Да-да! — подтвердил Никита. — Пример за-ме-ча-тель-ный!
Теперь он чувствовал прилив сил, энергии, жажду действий.
— Товарищ Сталин, а можно музыку? — Никита раскраснелся, расстегнул верхнюю пуговицу рубахи.
— Почему же нет? Конечно можно. Вы какую музыку предпочитаете?
— Я люблю народную.
Офицер подошел к огромной напольной радиоле, вопросительно посмотрел на Сталина.
— Техника американская, — произнес тот. — Ар Си Эй. Мелодии наши. Плясовую, Микита?
— Иэх, где наша не пропадала, товарищ Сталин! Гопака!
Сталин кивнул офицеру, и через мощные динамики хлынул огневой украинский танец.
— Как бушует, как бурлит! — подзадоривая Хрущева, выкрикнул Жданов. — Буря, смерч — две четвертых такта. Давай, хохол!
Никита вышел в ту часть зала, которая не была занята огромным столом, сделал несколько лихих движений, но места было явно мало. Тогда Сталин кратко приказал что-то подскочившему к нему дежурному офицеру. В следующее мгновение в зал вошли несколько младших офицеров. Сидевшие за столом отодвинулись от него, офицеры взялись за свисавшие вниз края скатерти, завернули их наверх и со всем, что было на ней, вынесли прочь через боковой выход. Никита вскочил на стол, и вскоре скороходовские башмаки заходили по его полированному верху. Одобрительно охали Ворошилов и Каганович, стонали башмаки, лопалась полировка. Никита исполнял самый коронный танец всей своей жизни…