— Антисоветская пьеса, товарищ Сталин, — уверенно проговорил Хрущев.
— Это верно. Но она приносит больше пользы, чем вреда.
— И украинцы показаны в ней как бандиты, — упрямо продолжал Никита. — Русские хоть и враги, но враги красивые, интеллигентные.
— Это мне все говорили украинские писатели, когда мы с ними встречались. Бандиты? Да, бандиты. Это же петлюровцы! При чем здесь великодержавный русский национализм?! Талантливая пьеса — Булгаков здорово берет! Против шерсти берет! Это мне нравится! И игра актеров — какая игра! Как хорошо играет Алексея Хмелев. Забыть не могу.
Наступила долгая пауза. Сталин встал, через дверь, скрытую в книжном шкафу, прошел в комнату отдыха. Никита посмотрел на часы, была без десяти минут полночь.
— Помогите мне убрать это все отсюда. — Сталин в аккуратно застегнутом френче вошел, кивнул на столик, указав в сторону комнаты отдыха. — Через пять минут я принимаю делегацию финских и шведских рабочих. И вот что: посмотрите еще и еще раз «Дни Турбиных». Попытайтесь проникнуться эстетикой пьесы, понять, как понимаю ее я.
Никита улыбнулся, засуетился. Подумал: «Чертова белогвардейщина! И ведь на ней можно запросто шею сломать. На пьеске. Нет, шалишь, лопну, но уразумею!»
ОРЛЫ ЛЕТАЮТ ВЫСОКО
Внимательно просмотрев досье на Элис (биографическую справку, переводы статей и заметок о России, резюме телефонных разговоров, рапорты о наружном наблюдении и, разумеется, отчеты Сергея о встречах с ней), Сталин вызвал начальника своей личной разведки и контрразведки Аслана Ходжаева.
— Этот Сергей, — дождавшись, когда Аслан завершит знакомство с бумагами, Сталин оторвался от чтения документов, — ты не смотрел его на предмет работы у тебя?
— Больше того, дважды говорил с Берзиным. — Аслан, вздохнув, положил досье на стол. — Для него, как и для всех других, я занимаюсь кавказскими делами. «Зачем тебе этот парень? — смеется каждый раз. — Он русский, ну, немножко и украинец. В кавказских хитросплетениях ни уха ни рыла не смыслит. Факт? Факт». Вот и весь сказ.
Сталин поднял телефонную трубку, но, подумав, положил ее на рычаг.
— Уверен, этот Сергей подготовил американскую корреспондентку… Элис. Переданные ею вопросы именно те, на которые мы сегодня — и именно сегодня! — хотели бы дать ответы Западу.
— Да, Берзин предварительно отработал их с Поскребышевым. Знаешь, Коба, мне бы этот Сергей во как пришелся бы кстати.
— Молодец Берзин, — словно не слыша того, что говорил Ходжаев, произнес Сталин. — Усвоил древнюю как мир азбуку успеха — точный подбор и расстановка исполнителей. Но ты не переживай, Аслан. Берзин будет разговор со мной иметь. Тебе обязательно надо верного человека в Америку послать. Досье, которое на эту корреспондентку составили, не указывает одной важной детали — ее отчим, издатель газеты, уже получил, пока строго конфиденциально, предложение от штаба республиканцев баллотироваться в вице-президенты США. Губернатор Канзаса Альфред Лэндон и глава «Чикаго дейли ньюс» Фрэнк Нокс — вот такой тандем от партии Слона.
Внешне Ходжаев остался бесстрастным. Однако информация — да еще такая важная! — была получена вождем (пусть они были побратимами, пусть когда-то спасли друг другу жизнь) не от него, главы личной разведки и контрразведки Генсека, а из какого-то неведомого ему источника. И это больно задело. Ходжаеву было бы во много раз больнее, если бы он узнал, что накануне в этом кабинете по тайному зову Ворошилова побывал Сергей и лично сообщил вождю новости, полученные Элис из дома через доверенного человека отчима, политического советника американского посольства в Москве. Сталин понимал, что сейчас творится в душе Аслана, и это его забавляло. «Хоть мы и друзья, но то, что подвластно Юпитеру…» Снисходительно сказал, пряча усмешку в усы:
— С Берзиным я завтра поговорю.
Оставшись один, Сталин продиктовал по внутреннему телефону несколько поручений Поскребышеву и раскрыл папку ждавших его подписи бумаг, но вскоре отложил ее в сторону. Мысли уводили его в прошлое, в начало века, на Кавказ. Оттуда победное будущее казалось сплошным розовым туманом. Никакой конкретики, проблем, забот. Бесконечное всеобщее счастье. «Счастье… Это когда всего вдоволь? Когда ничем не ограниченная свобода? Когда каждый индивидуум достигает абсолютного совершенства, максимального развития своих способностей, заложенных природой? Но человек не может обрести все это сам. Ему помогает либо Бог, либо дьявол. Мы хотим, чтобы это было государство. В какой же ипостаси выступает оно — Бога или дьявола? Раньше меня никогда не занимал этот вопрос. Его просто не было. Теперь же он преследует меня неотступно. Мать лелеет и пестует свое дитя, и до морщин и седин оно остается для нее младым чадом. Это ли не идеал для отношений государства и гражданина? Или правы эти разухабистые одесские пересмешники: «Спасение утопающих есть дело рук самих утопающих»? Тогда грош цена всем нашим социальным утопиям…»