За день до отъезда, после обсуждения на планерке вышедшего номера, на котором была отмечена как отличная аналитическая статья Сергея о перспективах советско-американских отношений, он пешком дошел до Красной площади. Долго стоял перед Мавзолеем. У Лобного места бойкий гид втолковывал по-английски небольшой группе седовласых дам и господ прописные истины о кровавых русских бунтах, о жестокостях царских опричников, о том, что казнь четвертованием есть…
На Васильевском спуске зачаровывали многоцветьем купола Покровского собора. Было начало октября, последние деньки бабьего лета. Сергей шел по Кремлевской набережной Москвы-реки. На изумрудном еще газоне салатово-желтыми, золотистыми, багряными пятнышками лежали листья. Было тепло, и воды реки не казались по-осеннему стылыми. Иногда их рябил легкий ветерок, и тогда отражавшиеся трубы МоГЭСа синхронно приплясывали. Яркие солнечные лучи нежили Кремлевскую стену с ее причудливыми зубцами, празднично искрились на куполах соборов, заглядывали в окна дворцов. Навстречу Сергею двигалась молодая женщина. Она вела малыша, держа его за воротник пальто. Малышу хотелось идти по газону, он пыхтел, тужился, злился, но вырваться из твердо державшей его руки не мог. Сергей улыбнулся — малыш чем-то напомнил ему Никиту. «Зря я на него обиделся, — подумал он. — Его шапка Мономаха почетна, но и тяжела, ой как тяжела. Тоже ведь хочет выше головы прыгнуть, да обстоятельства не позволяют. Когда я сегодня у него объявился, там ему качали права представители двух заводов, трех институтов, «Мосфильма», профсоюза работников высшей школы, автобазы, Исторического музея, консерватории, еще кто-то. И все со своими горестями и болячками. Поневоле забуреешь». Он обернулся, посмотрел вслед женщине и карапузу: малыш по-прежнему рвался на газон, и по-прежнему у него ничего не получалось. Стоявший у стены милиционер с улыбкой наблюдал за ними.
Повернув перед мостом направо, Сергей прошел мимо Боровицких ворот и спустился в Александровский сад.
Оставалось минут пятнадцать до встречи с его бывшим начальником отдела Афанасием Петровичем, и Сергей сел на свободную скамейку, раскрыл свежую «Правду». «Люди добрые, ну что за планету угораздило меня выбрать для моей очередной, уж и сам не знаю какой по счету жизни! На всех континентах, островах и полуостровах сплошные драки, разбой и убийства; мятежи, заговоры и покушения; безработные голодают, бездомные мерзнут, больные мрут как мухи. У одних (их единицы) — все, у других (их миллионы) — шиш с маслом. Мы с нашим великим экспериментом — бельмо на глазу всего шарика. Подобрать бы себе планетку поуютнее. Не в этой, в следующей жизни хоть подфартило бы». Засунув газету в карман, он приготовился было закурить, когда услышал за спиной знакомый голос: «Данное обещание нарушаете, молодой человек? Нехорошо. Кто-то еще год назад заверял, что бросит это окаянное зелье». Сергей оглянулся, перед ним стоял подошедший по параллельной дорожке старый начальник. Обнялись. Афанасий Петрович отстранился, разглядывая своего бывшего подчиненного.
— Дай-ка посмотреть на тебя, хлопче. Ничего, ничего! Был мужчинка, стал мужик. И в плечах прибавил, и ума поднабрался. Я когда прочитал интервью твоей американки с товарищем Сталиным, сразу понял, чья голова тут поработала.
— Почему моей американки? — Сергей сдержанно улыбнулся. — И заслуга там моя мизерная.
— Скромность — это хорошо, она по-прежнему при тебе. Нередко случается, что с течением времени люди ее теряют. Как теряют зубы и волосы — замечают, а вот скромность… Ладно, ты скажи, обедал уже? Нет? Пойдем к Никитским в мою шашлычную, там и погуторим.
Старший официант, пожилой, поджарый, с сократовым лбом, встретил их любезно, однако без обычной профессиональной угодливости.
— Трифоныч знает себе цену, — заметил Сергей, когда старший скомандовал двум юнцам обслужить гостей по первому разряду.
— И себе, и другим, — согласился Афанасий Петрович. — Мы с ним из соседних сел под Козловом, от моего Степанщина до его Пряхина верст десять всего и будет. Он, как и я, в Москву пришел в девятьсот первом, вместе в Маньчжурии японских оплеух хлебнули, вместе в пятом в партию вступили, на баррикадах на Пресне бок о бок стояли. После семнадцатого пошел в общепит. Раньше работал в Батуми: вот и выбрал себе «восточный объект». Здесь он и директор, и мэтр, и контрольный шеф-повар. Почему командует, так сказать, не армией, а взводом? Не хочет. Совсем недавно к нему Микоян заезжал. Все осмотрел, продегустировал, звал Трифоныча к себе, большую должность предлагал. Тот сказал — подумает. Но не пойдет, я знаю: не чиновничья душа.