Аррион сделал короткую паузу. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, словно сканирующий каждую черту — скользнул с моего лица на сжатые кулаки, затем задержался на плече. Там, под тонкой тканью платья, уже проступали тёмные очертания будущего синяка — молчаливого свидетельства недавней схватки.
— И теперь, когда пыль немного осела… — он слегка повернул голову к ближайшему стражнику. Голос понизился лишь на полтона, но в нём по‑прежнему звучала непреклонная чёткость приказа: — Лекаря. В её покои. Чтобы осмотрел плечо.
Вновь его взгляд вернулся ко мне. В карих глазах, лишённых видимой теплоты, не было сочувствия — лишь холодная, безупречная логика правителя, оберегающего свой актив.
— После такого… представления стоит проверить, не повредила ли ты что‑нибудь, помимо посуды и репутации командора.
Это не была просьба. Не была и заботой в привычном человеческом понимании. Лишь стратегический расчёт, облечённый в форму приказа. Но в самой этой расчётливости, в настойчивом желании убедиться, что его нестандартное оружие не дало трещину, сквозило нечто неуловимое — то самое неочевидное беспокойство, которое пряталось за маской бесстрастного владыки.
Мы вышли почти одновременно — я и Виктор. В узком, сумрачном коридоре, где воздух пропитался запахом воска и древнего камня, он резко замер и развернулся ко мне.
Его лицо больше не было маской — оно превратилось в изваяние из льда, пронизанное немой, но кричащей ненавистью.
— Ты думаешь, ты выиграла сегодня, выскочка? — прошептал он, и голос его сочился ядом, словно шипение змеи, готовящейся к смертельному броску. — Ты только что подписала себе приговор. Медленный. Болезненный. Неотвратимый. Ты будешь сожалеть, что вообще родилась в своём жалком, никчёмном мире. Будешь молить о смерти.
— Буду ждать с нетерпением, — бросила я ему в спину, когда он резко развернулся и зашагал прочь. Его плащ развевался, напоминая тень гигантской хищной птицы, готовой ринуться в атаку.
Но внутри меня всё сжалось в холодный, тяжёлый комок. Это уже не была игра в кошки‑мышки. Это была объявленная война на уничтожение.
Потому что Виктор теперь знал наверняка: я — не досадная помеха, которую можно вывести из строя мелкими пакостями, заблудив в коридорах или подсунув не ту одежду. Его тактика мелких иголок лопнула, как мыльный пузырь о броню.
Первый раунд, несмотря на все сегодняшние перипетии — прыжки, крики, спасённую жизнь императора, — завершился формально в мою пользу. Слуга остался жив. Аррион публично принял мою сторону, отринув доводы Виктора. Это была победа. Чистая, зрелищная и горькая.
Я медленно побрела к своим покоям. С каждым шагом боль в плече нарастала, наливаясь тяжестью — там, под кожей, расцветал тёмный синяк, первая настоящая метка в этой новой, тихой войне, пропитанной ядом и кровью.
Глава 6: Первая зацепка
Вечер тянулся бесконечно долго.
Лекарь, неодобрительно бормоча что‑то о «грубой силе, не подобающей даме», всё же обработал моё плечо: нанёс прохладную, дурно пахнущую мазь и туго перетянул бинтом.
Потом была ванна — долгая, почти обжигающе горячая. Я погружалась в воду, пытаясь смыть с кожи липкий след страха, запах соуса и привкус дворцовых интриг. Пар клубился под сводами, а в голове снова и снова прокручивалась одна и та же картина: стол, бокал, прыжок…, лицо императора, Виктор.
Я выбралась из воды, когда за окном уже давно погасли последние отблески заката, а по коридорам поползли сизые, бесплотные сумерки.
Лира, тихая и всё ещё слегка испуганная, принесла ужин: что-то лёгкое. Но я едва притронулась к еде. . Усталость навалилась тяжёлой, свинцовой волной, смешав в себе адреналиновое похмелье и странную, выматывающую опустошённость.
Потушив свечи, я наконец натянула то самое короткое, откровенное ночное одеяние, присланное мадам Орлеттой. Теперь уже без стыда, лишь с отчаянным желанием забыться в глубоком, чёрном сне, где не будет ни отравленных вин, ни ледяных взглядов командира стражи. Синяк на плече под тонкой тканью обещал быть по-настоящему роскошным.
Я уже легла, уткнулась лицом в прохладную шелковую наволочку и потянулась рукой к краю одеяла, чтобы накрыться.
И в этот миг — свет.
Тонкая, едва уловимая полоска жёлтого света под тяжёлой дверью в кабинет. Он не спал. В такой час.
Первая мысль (профессиональная, как телохранитель): «После покушения. Он один. Если Зарек шлёт агентов-призраков, они могут прийти сейчас. Он уязвим».
Моя рука отпустила одеяло. Я села на кровати.
Вторая мысль (личная, яркая вспышка): Его лицо в саду — не императорское, не надменное. Другое. Когда он смеялся, валяясь на траве, или сосредоточенно повторял стойку, а потом смотрел на меня так, что воздух трещал от напряжения.
Настоящее. Живое. А сейчас... сейчас за той дверью тот же человек, но, наверное, снова в железной маске. Тот, кто днём в кабинете говорил о предателях с усталой, холодной пустотой во взгляде. Мне вдруг дико захотелось узнать — какое у него лицо сейчас. Узнать и, может быть... увидеть то, первое, снова.
Третья мысль (практическая, как союзника): Виктор.Этот взгляд, его реакция. Мальчик-слуга, кричащий ему... Подозрение тяжёлое, неоформленное, но реальное расползлось под рёбра. Это нельзя отложить до утра. Это нужно обсудить. Только с ним. Потому что если я ошибаюсь, это останется между нами. А если нет… то нам обоим пора знать.
Это был не один довод. Это был клубок: долг, странная тревога за него и жгучая необходимость проверить догадку. И поверх всего — тяга....
Я встала. Босые ноги коснулись холодного пола.
«Иди спать, дура, — прошипела я сама себе. — Завтра разберёшься».
«А завтра, — парировал внутренний голос, — может быть поздно. Для него. Или для тебя».
Я сделала шаг к двери. Один, потом второй, не позволяя себе задуматься. Если начну размышлять, тут же передумаю.
Рука легла на резную поверхность, и я толкнула дверь. Она подалась бесшумно, как и всё в этом дворце, созданном для осторожных шагов и тайных встреч.
Мой визит был таким же — тихим, необъявленным, балансирующим на грани дозволенного. Но сегодня все границы словно растворились в хаосе минувшего дня: в осколках разбитой посуды, в пятнах соуса на скатерти, в том безумном прыжке и схватке с командиром стражи.
Кабинет тонул в приглушённом сумраке. Единственным источником света служила лампа на массивном столе. Её дрожащий огонёк рождал на стенах причудливые тени, танцующие среди развёрнутых карт.
За столом сидел Аррион. Но не тот величественный император, что появлялся в саду или столовой. Мундир исчез, оставив после себя лишь простую белую рубашку. Несколько верхних пуговиц были расстёгнуты, приоткрывая ключицы и линию груди; рукава небрежно закатаны до локтей.
Он откинулся в кресле, словно тяжесть дня пригвоздила его к сиденью. Одна рука покоилась рядом с почти нетронутым бокалом вина, другая медленно скользила по вискам, будто пытаясь стереть невидимую боль. Его обычно безупречная причёска была взъерошена, видно, что он не раз запускал в волосы пальцы. В тусклом свете профиль казался измученным, почти беззащитным.