Это была не поза владыки. Это была поза человека, загнанного в тупик, не знающего, куда сделать следующий шаг.
Он не заметил моего появления. Я замерла на пороге, оставаясь в тени, чувствуя себя незваной гостьей при созерцании чего‑то глубокого, личного.
И вдруг он поднял голову. Взгляд, рассеянный и туманный от тяжких раздумий, медленно сфокусировался на мне, на фигуре в дверном проёме, окутанной тонким шёлком, с распущенными волосами и, вероятно, с таким же потерянным выражением лица.
В его реакции не было ни удивления, ни раздражения. Только взгляд — тяжёлый, изнурённый. Он скользнул по моим босым ступням, очертил контуры бёдер под шёлковой тканью, задержался на складках у груди, поднялся выше, к лицу, к синяку на плече, уже проступающему лиловым пятном.
В его глазах не читалось ни насмешки, ни вожделения. Лишь бездонная усталость. И ещё, нечто неуловимое, но пронзительное: признание. Признание того, что я вижу его таким, лишённым короны и ледяных барьеров, уязвимым, почти сломленным.
— Не спится? — его голос прозвучал тихо, чуть хрипловато, будто долго молчал.
— Свет мешал, — невольно соврала я, переступая порог.
Воздух в кабинете был густо насыщен ароматами: старое дерево, пожелтевший пергамент и едва уловимый, но явственный запах его кожи.
— А ты? — спросила я, стараясь удержать голос ровным.
— Думал, — он откинулся в кресле, взгляд снова уплыл куда‑то за пределы бокала. — Думал о том, как всё идеально проваливается. Тот мальчишка… Официант.
Сердце сжалось — тонкая ниточка надежды.
— И? Что с ним? — выдохнула я.
— Пустота, — отрезал Аррион, и в его голосе впервые зазвучало не бешенство, а леденящее спокойствие отчаяния. — Лучшие менталисты Империи называют это «выжженным полем». Он помнит страх. Только страх. Кто шептал, что обещал, зачем — пепел. Зарек убирает свои игрушки с поля, не оставляя отпечатков пальцев.
Я шагнула ближе, оперлась ладонями о прохладную поверхность стола. В голове крутилась одна картинка: взгляд Виктора на мальчика. Не ярость. Расчет.
— А то, что он кричал…, — начала я осторожно. — Это же на кого‑то работало. Не в пустоту. Он бежал к кому‑то конкретному.
Аррион медленно перевёл на меня взгляд. Усталость в его глазах отступила, сменившись тяжёлым, аналитическим вниманием.
— Он бежал от паники, — произнёс Аррион ровно. — К старшему по званию. К символу порядка. Это естественно. Виктор был ближайшим авторитетом в той комнате.
— Ближайшим…, — я повторила, давая слову повиснуть в воздухе. — Или единственным, кто мог… понять?
Наступила тишина. Аррион не шелохнулся, но в его позе что-то изменилось — будто лёд под ним стал тоньше.
— Что ты хочешь сказать, Юлия? — спросил он очень тихо.
Не «кошечка». Не «загадка». Юлия. Это было серьёзно.
— Я хочу сказать, что твой командор сегодня смотрел на этого мальчика не как на провалившегося убийцу. А как на… провалившийся щит. Как на что‑то, что вот-вот упадёт и разобьётся, обнажив то, что должно быть скрыто. И он ударил его не чтобы наказать. А чтобы заткнуть рот.
Я выдохнула. Сказала. Груз подозрений, копившийся с утра, наконец сдвинулся с места.
Аррион поднялся. Не резко. Медленно, будто поднимая на плечи невидимую, неподъёмную тяжесть.
— Ты предлагаешь мне заподозрить в измене человека, который множество раз спасал мне жизнь, — произнёс он без интонации. — На основании взгляда. И жеста испуганного мальчика, который уже ничего не помнит.
Это был не вопрос. Это был приговор моей догадке. Но в его глазах не было гнева. Только лёд — ровный, гладкий, непроницаемый, за которым что-то невыносимо сдвинулось.
— Я предлагаю, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — Что щит, который ты считал самым прочным, мог дать трещину. И если это так, то тебе нужно это узнать первым. А он… — я кивнула в сторону, где в воображении стояла Башня Молчания, — Он всё ещё может что‑то знать. Только мы спрашиваем его не о том.
Аррион молчал, казалось, вечность. Потом его взгляд упал на моё плечо, на синяк под тонким шёлком.
— Хорошо, — наконец сказал он, — Пойдём. Спросим по‑твоему. Но, Юлия… — он сделал шаг ко мне, и его голос опустился до опасного шёпота, — Если ты ошибаешься, ты ставишь под удар не только себя. Ты вбиваешь клин между мной и позвоночником моей империи. Ты уверена, что готова держать удар, если этот клин выбьют обратно?
— Я всегда готова к удару, — парировала я, не отводя взгляда. — А вот готова ли твоя империя к предателю в своей спине, это вопрос к тебе....
Напряжённая тишина опустилась между нами, густая и тягучая, словно расплавленная смола. Мне показалось, что вот‑вот он развернётся и уйдёт, оставив меня наедине с моими опасными догадками. Но...
Вместо этого он шагнул ко мне. Ещё один шаг. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по моей фигуре и замер на левом плече, там, где тонкий шелк ночнушки уже не мог скрыть смутный, начинавший синеть отпечаток. Отпечаток грубых пальцев Виктора.
Аррион поднял руку. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, теперь замерли в воздухе в сантиметре от моего плеча, будто опасались причинить боль. Затем всё же коснулись. Легко, почти невесомо, точно над тем местом, где пульсировала острая боль. Касание было настолько осторожным, что я ощутила не давление, а лишь прохладное прикосновение его кожи.
— Болит? — спросил он глухо, не глядя мне в глаза.
Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что на миг я лишилась дара речи.
— Да, — наконец выдохнула я. — Чертовски болит. Как будто Виктор вложил в захват весь свой идиотизм.
Уголок его губ дрогнул, но настоящей улыбки не получилось. Его пальцы по‑прежнему лежали на моём плече, недвижимые, словно изучали карту боли через тонкий барьер ткани.
А потом случилось нечто странное.
От точки, где его пальцы касались кожи, разошлась волна. Не просто прохлада, истинный, глубокий холод, чистый и сухой, как горный воздух в январскую ночь. Он не обжигал, а мягко просачивался сквозь ткань, кожу, мышцы, добирался до самой кости, где гнездилась раскалённая боль. И гасил её.
Не полностью, но так, словно кто‑то вылил на тлеющие угли ведро ледяной воды. Острая боль сменилась глухим онемением, а затем притуплённым, терпимым нытьём. Я невольно вздохнула, это был вздох облегчения, вырвавшийся помимо моей воли.
Аррион внимательно наблюдал за моим лицом. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение, но скорее на сосредоточенность. Он не отводил взгляда от моего плеча, будто видел сквозь ткань и кожу, как его магия работает в глубине, сжимая, уплотняя, охлаждая разгорячённые кровоподтёки.
— Лёд, — тихо пояснил он, словно читая мои мысли. Его пальцы слегка сдвинулись, и холодная волна покатилась дальше, охватывая весь контур будущего синяка. — Не лечит. Но притупляет сигналы, которые боль шлёт в мозг. Чтобы… голова была свободна для мыслей поважнее.
Холод сделал своё дело и отступил. Его пальцы всё ещё лежали на моём плече, но теперь они ощущались лишь как тёплая тяжесть на онемевшей коже.
— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя неловкость. Я не могла точно сказать, за что именно благодарю: за магию, за неожиданную заботу или за то, что он увидел мою боль и решил её убрать, даже не спрашивая.