Он говорил обрывками, путаясь. Ничего конкретного. Ни имени, ни лица. Только смутные посулы и детский страх перед побоями. Аррион был прав? Сердце сжалось от бессилия. Но я заметила, его правая рука лежала на колене, и пальцы слегка подрагивали, как будто вырисовывали в воздухе какой-то знак.
— Элиан, — я осторожно коснулась его запястья. — Ты сейчас сделал движение. Рукой. К лицу. Помнишь, зачем?
Его пальцы резко сжались. Потом указательный палец самопроизвольно, с каким-то жутковатым изяществом, провёл черту от левого виска вниз, к самому углу рта. Чётко. Без колебаний. Как будто кто-то невидимый водил его рукой.
— Так… так надо, — прошептал он. — Чтобы голос… утих. Чтобы не болело тут,— он ткнул пальцем в висок. — Все так делали. Те, кто слышал. Посвящённые.
За моей спиной воцарилась такая тишина, что стал слышен скрежет пылинок под сапогом, когда Аррион оттолкнулся от стены. Тень, в которой он стоял, сгустилась и стала чётче. Слово «Посвящённые» висело в ледяном воздухе камеры, как струна, готовая лопнуть.
— Кто эти Посвящённые, Элиан? Где ты их видел?
— Нигде… и везде, — мальчик закачался. — Голос… приводил. В комнату.
— Какую комнату? Описать можешь?
Он уставился в стену, его взгляд стал стеклянным, сфокусированным на чём-то внутри собственного черепа.
— Там… шторы. Не просто зелёные, а густые, как в ельнике ночью. И они… шевелились, когда сквозняка не было. И гудит… гудит в трубе, свистит. И портрет… женщины. На портрете. Она смотрела прямо на меня, а серьга в её ухе, маленькая птичка из тёмного металла, казалось, вот-вот взлетит. И она…, — он вдруг затрясся, — Она улыбалась мне. Когда я боялся.
— В этом дворце нет комнат с зелёными шторами, — тихо, но чётко прозвучал голос Арриона из темноты. — И портрета такой женщины — тоже.
— Но я видел! — взвизгнул Элиан, и в его голосе впервые прорвалась истерика. — Я видел! Она улыбалась! И окна… окна не открывались, но ветер был!
Я обернулась к Арриону. Его лицо в полумраке было каменным, но в глазах полыхали холодные огоньки того же самого вывода, что созревал и у меня.
Не было никакой комнаты. Не могло быть. Это была иллюзия, намеренно созданная в его сознании. Магия.
Имя «Зарек» повисло в моём сознании ледяной глыбой, единственное, что объясняло подобное изощрённое безумие.
— Ладно, ладно, — я понизила голос, пытаясь вернуть его. — А человека помнишь? Того, кто с тобой говорил?
Элиан схватился за голову.
— Не видел лица! Только… руку. Она положила мне на плечо склянку… такая холодная. Даже через ткань. И… перстень.
— Какой перстень?
— С тёмным камнем… и царапиной. Как молния. Или… как змея проползла. — он замолчал, его брови поползли вместе, от боли. — Нет… камень другой был… красноватый. Или чёрный… Я не помню! Он менялся! Всё плывёт, всё обман!
Он забился в истерике, рыдал, стуча кулаками по вискам, словно пытался выбить оттуда невыносимый шум.
Я действовала быстро, но без резкости. Нельзя было отвечать паникой на панику. Обхватила его за плечи, не давая ударить себя снова. Он рванул, пытаясь вырваться, но я его удержала, создавая неподвижную точку опоры в его хаотичном мире.
— Тише, тише, всё кончено, — мой голос прозвучал низко и ровно, — Дыши. Со мной. Видишь? Всё хорошо.
Я повторяла это монотонно, ритмично, опустившись рядом на колени и слегка покачиваясь, задавая медленный, укачивающий ритм его судорожным вздохам.
— Никто не тронет. Слышишь? Никто. Я здесь. Всё позади.
Постепенно дикие рыдания стали мельче, перешли в прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы. Только тогда я ослабила хватку, обняв его за вздрагивающие плечи.
— Вот и хорошо. Молодец. Всё, отпускай.
Он обмяк, как подкошенный, и рухнул мне на плечо, весь вес его отчаяния пришёлся на больную, разгорячённую мышцу. Синяк под тонкой тканью плаща вспыхнул ослепительной, ядовитой болью. Я даже дыхание задержала на секунду, но не отстранилась. Не дрогнула. Просто приняла этот вес.
— Ничего, — прошептала я, уже скорее себе, чувствуя, как волна тошноты от боли накатывает и отступает. — Всё уже позади. Держись. Я здесь.
Я держала его, пока рыдания не сменились глухими, пустыми всхлипами, а потом и вовсе утихли, растворившись в тяжёлой, беззвучной дрожи. Он обмяк, уткнувшись лбом мне в плечо, безвольный и опустошённый. Синяк горел огнём, но я не шевелилась, чувствуя, как холод каменного пола медленно впитывается в колени.
— Пойдем, он ничего не даст, — наконец произнёс Аррион. Его голос прозвучал как отголосок моего собственного вывода. — Зарек выжег всё полезное. Оставил только страх, лозунги и красивые картинки, которые нельзя проверить. Зелёные шторы. Улыбающийся портрет. Перстень, который меняется. Это не улики. Это мираж.
Лишь когда дыхание мальчика под моей щекой наконец выровнялось, став глубоким и размеренным, я осторожно высвободилась, бережно поддерживая его голову. Ладонь скользнула по спутанным волосам, нежно смахнув влажную прядь со лба.
Затем расстегнула свой плащ, тот самый, что пахнул дымом и Аррионом, и бережно накинула на его сгорбленные, вздрагивающие плечи. Он даже не шелохнулся, погрузившись в тяжёлое, беспамятство-подобное забытье.
Тепло тут же ушло от меня, и по спине пробежал ледяной озноб.
— Но кое-что мы получили, — тихо сказала я, глядя на неподвижную фигуру, — Мы получили «Посвящённых». И жест. И знаем, как он работает, обещаниями рая для «чистых» и стиранием памяти красивыми бреднями.
— Мы получили призрак, — поправил Аррион,— Который умнее, чем мы думали. Он не оставляет следов. Только шепот в головах у мальчишек. И знак, который могут повторять десятки людей, даже не понимая зачем.
Он оттолкнулся от стены, и его сапоги глухо стукнули по плитам, нарушая зыбкую тишину, установившуюся после истерики.
— Идём, ты вся продрогла, — произнёс Аррион, приблизившись сзади; тёплая ладонь легла на мою лопатку, мягко подталкивая к двери.
Я не стала сопротивляться. Дверь камеры захлопнулась за нами с глухим, необратимым стуком. Мы шагнули в коридор, длинный, промозглый туннель, где редкие факелы бросали дрожащие отблески на сырой камень.
Первые минуты прошли в молчании. Только эхо наших шагов. Его, размеренных и неумолимых, моих, сбивчивых и неровных, гуляло под сводами. Каждый был погружён в свои мысли. В его прямой спине, в отстраненности читалась холодная, методичная ярость. А во мне, липкий осадок чужого страха, беспомощность и колючее подозрение, которое постепенно обрастало плотью, превращаясь в уверенность.
— Теперь понимаешь? — неожиданно произнёс Аррион. —Мы воюем не с людьми. Мы воюем с идеей. А её нельзя убить кулаком...
Я ускорила шаг, поравнявшись с ним.
— Зато можно придушить того, кто её нашептывает, — бросила я резко, и слова, обжигающие, вырвались наружу, согревая изнутри. — Или выбить зубы...