Я подошла к ящику. Небрежно брошенная крышка поддалась без усилий, одним резким движением я опрокинула её прочь. Железо грохнулось об пол с таким треском, что закачались хрустальные подвески люстры.
Внутри… лежало ОНО. Ответ на мой вопрос о доспехах, если коротко… нет, коротко тут не получится. Нужен развёрнутый отчёт с привлечением свидетелей.
Это был памятник чьей-то больной фантазии, возведённый на фундаменте откровенной издевки. Позолота, тусклая и пошлая, уже слезала на углах, обнажая дешёвую сталь. Завитушки, от которых рябило в глазах, образовывали загадочные узоры, в которых при желании можно было разглядеть неприличные символы. Шипы торчали там, где их быть не должно, на внутренней стороне наручей и под мышками, явно рассчитанные на то, чтобы калечить владельца при первом же движении.
И повсюду свирепые рожи геральдических тварей, которые, казалось, корчились от стыда за своё уродство и за то, куда их прикрепили. Нагрудник напоминал дверцу сейфа, украшенную барельефом, который следовало назвать «Единорог, попавший в механическую мясорубку». К нему прилагались наручи, каждый из которых весил как гиря, с шипами, направленными не к врагу, а к моим собственным запястьям — гениальное инженерное решение.
Но венец творения — это был шлем. Цельный, в виде головы грифона с идиотски оскаленной пастью, из которой торчал сломанный клык. Глазницы — две узкие щели. Обзор — ноль. И, как вишенка на торте из дерьма, наплечник. Не наплечник, а целая архитектурная форма. Размером с таз. И на нём, будто бы невзначай, красовалась крошечная, но детализированная крепостная башня. С флажком, который при малейшем движении должен был жалобно болтаться.
Я онемела. Лира ахнула, прикрыв рот ладонью.
На самом верху этого великолепия лежала записка. Лаконичная, выдержанная в духе сухих военных рапортов, с фирменной печатью Виктора:
«В соответствии со статусом личного телохранителя Императора. Для должного вида и внушения трепета послам. Командор Виктор.»
Тишина повисла густая, как кисель. Я обошла ящик кругом, как дикое животное вокруг непонятной добычи. Но внутри бушевала не растерянность. Это была предельная, концентрированная ярость, достигшая такой плотности, что стала холодной и методичной.
Передо мной лежала не просто пакость. Лежал воплощённый абсурд. Физическое доказательство того, что правила этого мира могут не просто отличаться от моих, они могут быть намеренно извращены, чтобы сломать любую логику. И ярость уступила место другому чувству, острой, почти научной необходимости проверить.
Мне дико, до спазма в горле, захотелось примерить это безобразие.
«Прислали таки рабочую экипировку? — пронеслось в голове со свинцовой ясностью. — По форме — да. По статусу — положено. Прекрасно. Значит, я, как ответственный сотрудник, обязана проверить её на соответствие техзаданию. На подвижность, обзор и пригодность для отражения атак. Составлю подробный акт о списании. И приложу к нему свидетелей».
Это был последний, абсолютный тест на адекватность реальности. Если этот мир настолько сошёл с катушек, что этосчитается доспехом, то мне нужно было это ощутить. На своей шкуре. Прочувствовать вес каждой нелепой детали, невозможность движения, тупую враждебность этой конструкции к человеческому телу. Мне нужно было доказать себе, что я не схожу с ума. Что безумие — снаружи, в этом ящике. И лучший способ доказать — стать этим безумием на десять минут, чтобы затем сбросить его с себя и сохранить рассудок.
Это был эксперимент. Жестокий, но необходимый.
— Помоги, — бросила я Лире, вытаскивая шлем, который весил как гиря. — Нам нужно собрать данные для отчёта.
Мы вдвоём, кряхтя и спотыкаясь, извлекли из ящика нагрудник. Это была отдельная битва. Он был настолько тяжёлым и неудобным, что мы с Лирой, как два медвежонка с мёдом, едва не рухнули вместе с ним на пол.
Азарт и ярость, кипевшие во мне, заглушили голос здравого смысла. Я залезла в эту позолоченную ловушку, не думая о том, что на мне нет ничего, кроме банного полотенца. Холодный металл мгновенно прилип к коже. Лира, дрожащими руками, пыталась застегнуть ремни сзади, но они то не сходились, то с щелчком защёлкивались на чём-то мягком.
— Госпожа, он не... Ой! Я, кажется, прищемила...
— Неважно. Это теперь спецодежда. Экспериментальная. Дай сюда эту... башню.
Мы водрузили наплечник. Это была отдельная операция. Лира, стоя на цыпочках, едва могла поднять эту архитектурную нелепость. Когда мы наконец закинули её мне на плечо, раздался глухой лязг, и я от неожиданности присела на полкорточины.
Наплечник не просто перевесил меня на один бок, он тянул вниз, как якорь. Башенный флажок предательски дёрнулся и защекотал мне щёку. Затем я нацепила наручи. Металл сомкнулся, сковав движения, локти стали сгибаться с трудом, словно под тяжестью судьбы.
И, наконец, апофеоз.
Я водрузила шлем-грифона себе на голову. Мир сузился до двух узких щелей. В них я видела ровно две вещи: прямо перед носом — тускло поблёскивающую пасть монстра и небольшой отрезок каменной кладки у своих ног. Повернуть голову было физически невозможно. Дышать можно было только ртом, и внутри пахло старым маслом, пылью и немой, вопиющей глупостью.
— Прекрасно, — прозвучал мой голос, гулко и глухо отражаясь от металлических стенок, будто из глубокого колодца. — Системы жизнеобеспечения работают. Обзор тактический, ограниченный. Баланс нарушен, подвижность нулевая. Идеально для ближнего боя, особенно если враг будет атаковать строго прямо и не выше колена. Полная боевая готовность.
Я попыталась сделать шаг, но, забыв про крен от башни, чуть не рухнула на бок, вовремя ухватившись за спинку кресла. В зеркале отражалось нечто неописуемое. Я походила на игрушечную крепость, которую пнул разгневанный великан, а потом попытались собрать в темноте, используя детали от трёх разных конструкторов. Полотенце из-под нагрудника предательски выглядывало, флажок на башне жалобно дрожал, а из шлема торчали взъерошенные пряди моих волос.
Лиру начало трясти от смеха, смешанного с ужасом. Она прижала кулаки ко рту, но её плечи дёргались.
— Вы выглядите... как... как осаждённая цитадель! В одном лице! И, кажется, цитадель проигрывает... сама себе! Куда вы в этом? Снимите, я умоляю!
Я повернулась к ней всем корпусом, скрипя и лязгая, как разваливающийся механизм. И тут меня осенило. Идеальная, кристально ясная, блестящая идея. Ярость и исследовательский азарт улетучились, сменившись леденящей, хищной решимостью.
— Знаешь что, Лира? — сказала я, и мой голос, пробиваясь сквозь металл, зазвучал глухо и зловеще, как предсмертный хрип механического дракона. — Ты права. В этом нельзя идти. В этом можно только явиться. Командор Виктор прав — это внушает трепет. Такой трепет, что я просто обязана лично продемонстрировать это достижение военной мысли Его Величеству. Чтобы он мог воочию оценить заботу своего верного командора о моём имидже и боевой эффективности. Ты не знаешь, где сейчас император?