— Цель инспекции достигнута, — громко объявила я, обращаясь уже к залу поверх его плеча. — Обмундирование признано не просто негодным, но и создающим чрезвычайные ситуации, нарушающие устав и… нормы приличия. Отчёт будет на вашем столе, Ваше Величество. С подробными иллюстрациями.
И, не дожидаясь ответа, я развернулась и пошла прочь по коридору, неся нагрудник перед собой, как трофей, с гордо поднятой головой, чувствуя на спине его взгляд, горячий, колючий, будто два ледяных шипа, впившихся между лопаток.
Коридор, к счастью, был почти пуст, но не тих. Из-за полуприкрытых дверей доносилось сдавленное хихиканье, шорох быстро отдергиваемых занавесок, приглушенный шепот, похожий на шипение перегретого чайника.
Новость, видимо, уже разнеслась, и все разбежались, как тараканы от света, но глаза остались, щелочки в дверях, блеск в темноте, давящий, незримый интерес. Воздух был густ от непроговоренных вопросов.
Только Лира семенила сзади, пытаясь накинуть мне на плечи хоть что-то, то ли платок, то ли своё собственное испуганное «ой».
— Госпожа, вы... вы... — она захлёбывалась, спотыкаясь о собственный язык, — Вас же... все видели...
— Видели? — я не обернулась, но голос прозвучал чётко, разрезая трепетную тишину коридора. — Отлично. Значит, цель достигнута. Инспекция должна быть публичной, иначе какой в ней прок? — я наконец остановилась перед тяжелой дубовой дверью своих покоев. — Я провела показательную инспекцию. И теперь пойду напишу исчерпывающий отчёт. Рекомендую тебе тоже составить. На тему «Как не падать в обморок, когда твоя госпожа решает устроить перформанс в духе «Скандал в благородном семействе» с элементами стриптиза». Пригодится. Особенно в этом цирке.
Двери моих покоев захлопнулись с таким облегчённым, глухим стуком, будто и они выдохнули, наконец отгородив меня от этого безумного мира. Я прислонила нагрудник к стене. Он, дурацкий и позорный, со скрипом съехал по камню и замер в неестественной позе, теперь выглядел почти по-домашнему, как нелепый, но дорогой сувенир. Как трофей, добытый в самой безумной битве не на жизнь, а на… на что, чёрт возьми, мы там сражались? На право быть идиотом в более дорогом костюме?
В углу всё так же мерно качалась груша. Её тяжёлая, кожаная тень плясала на стене в такт сквозняку, которого здесь вроде бы и не было. Молчаливое, кожаное напоминание о доме. И о том, кто его здесь повесил. Свет заходящего солнца, пробивавшийся сквозь высокое окно, золотил её бок, и на секунду она казалась не снарядом, а неким странным, священным идолом в храме абсурда.
Я скинула тапочки, почувствовав, как холодный камень приятно холодит разгоряченные ступни, подошла и положила ладонь на прохладную, упругую поверхность. Кожа отдавала запахом новой кожи, воска и… тишиной. Не здешней, гнетущей, а той, рабочей, наполненной стуком груш и скрипом канатов. Под пальцами она была живой, дышащей.
«Ну что, — мысленно сказала я миру вообще и себе в частности, чувствуя, как последние капли адреналина стекают по жилам, оставляя после себя приятную, сладковатую пустоту. — Сегодняшний раунд окончен. Гонг прозвучал. Счёт? По очкам — ничья. По нокаутам — у всех сотрясение мозга. Завтра — бал. Завтра — новая схватка. А пока...»
Вечером, когда первые звёзды, чужие и равнодушные, уже высыпали на бархат неба, в дверь постучали. На этот раз робко, по-лириному. Девушка вошла с подносом, и на её лице читалась смесь благоговейного ужаса и дикого любопытства.
— Госпожа, это… оттуда. — она многозначительно кивнула в сторону кабинета императора, ставя поднос. — Сказали, передать лично в руки и чтобы… чтобы вы съели, пока не остыло.
На подносе стояла не миска, а глубокая глиняная чаша, накрытая грубой лепёшкой вместо крышки. Из-под неё валил сногсшибательный пар, пахнущий копчёностями, дикими грибами и чем-то пряным, вроде можжевельника. Никаких «слёз луны». Это пахло лесом, дымом костра и… мужской кухней, если такая вообще существует. Рядом лежал увесистый кусок сыра и стоял кувшин с темно-рубиновым, почти чёрным соком, вишнёвым или ежевичным.
— И… это.... — почти шёпотом добавила Лира, сдувая с подноса невидимую пылинку, но её взгляд прилип к уголку, где из-под края лепёшки торчал уголок пергамента. — Мне велели ничего не трогать. Ни крошки, ни бумажки.
Она замерла в ожидании, но я лишь кивнула, усталостью давая понять, что пора оставить меня наедине с этой странной мирной весточкой. Лира, ловя мой взгляд, быстро скользнула к двери и выпорхнула, оставив в комнате лишь запах еды и звенящую тишину.
Первым делом — к записке. Я отодвинула чашу. Пергамент был маленьким, без печати, без вензелей. Просто сложенный пополам лист. Почерк — тот самый, угловатый, рвущий бумагу нажимом, будто слова высекались на камне.
Шлем у двери. Пусть стоит на виду.
Как напоминание о том, что бывает, когда перегибают палку. С обеих сторон.
Списки обновлены. Виктор теперь везде значится первым. Думаю, ты оценишь.
И да. Больше. Никогда. Так. Не делай.
А.
«Никогда. Так. Не делай.» Я перечитала последнюю строчку, чувствуя, как в уголках губ начинает копошиться что-то вроде улыбки.
Мой желудок предательски заурчал, напоминая о себе. Но сначала — долг. Я отложила записку, подошла к двери и распахнула её.
В пустом, освещённом факелами коридоре, ровно посередине ковра, как самый преданный и уродливый в мире пёс, стоял тот самый шлем-грифон. Кто-то не просто отполировал его до блеска, а, кажется, отдраил каждую завитушку. Он тупо поблёскивал в огненном свете, его обломанный клык указывал прямо в мою грудь, а в пустых глазницах плясали отражения пламени.
Я втащила его внутрь и поставил на каминную полку. Он был уродлив, нелеп и теперь почти родной. Не просто трофей, а соучастник. Молчаливый свидетель того, что даже здесь, в этом мире церемоний, можно проломить стену. Пусть и головой, в буквальном смысле.
— Ну что, дружище, — сказала я, глядя на его блестящую морду. — Похоже, ты теперь мой пароль. Мой пропуск в клуб «тех, кто довёл императора до крика». Горжусь знакомством.
Наконец я добралась до еды. Сняла лепёшку-крышку и глубоко вдохнула аромат. Я ела медленно, чувствуя, как тёплая, простая пища по кирпичику собирает обратно моё растрёпанное «я». Запила терпким, холодным соком.
После, с наслаждением, я приняла почти что кипящую ванну, смывая с кожи остатки пота, и липкого ощущения чужих взглядов. Надела чистую, мягкую рубаху и, уже почти падая от усталости, подошла к груше.
Завтра — бал. Завтра — платье, музыка, его рука на моей талии и тысячи скрытых улыбок за веерами. Завтра — новая арена.
Я нанесла один, последний сегодня, точный, несильный удар.
БУМ.