Звук получился глухим, успокаивающим.
«До завтра, индюк, — подумала я, падая на подушки. — Ты прислал угрозу, ужин и вызов. Я приняла всё три. Кажется, это называется «взаимопонимание». Самого странного сорта.»
В темноте тускло поблёскивали только два объекта: позолоченная пасть грифона и тёмный силуэт груши, качающейся на канате. Два символа. Два якоря в этом безумном мире. И оба, по своему, были подарками от одного и того же человека. Самого напыщенного индюка в мире. Который, если хорошенько подумать, кроме своего трона, ледяных взглядов и таланта доводить меня до белого каления, похоже, не имел в этой жизни ничего по-настоящему своего. Хотя, стоп. «Доводить» — это не то слово. Мы не доводим. Мы сводим. С ума. Взаимно и с энтузиазмом. И, кажется, для него это так же ново и дико, как для меня танцевать при дворе. Грустно как-то, блин. Даже жалко птицу стало.
Я перевернулась на бок, закрыв глаза, и последней мыслью перед сном было чёткое, ясное понимание: завтра на балу я буду не просто телохранителем. Я буду его единственным живым, дышащим, раздражающим и абсолютно незаменимым напоминанием о том, что он — не просто император. А он, в свою очередь, будет моим единственным доказательством, что в этом мире можно на кого-то опереться, даже если этот кто-то ведёт себя как раненый медведь в посудной лавке.
А потом мы, скорее всего, снова разругаемся. Идеальный план.
Глава 8: Бал, клинок и сброшенная маска
Мысль о бале висела в воздухе моих покоев тягостным, надушенным облаком с тех самых пор, как император-индюк бросил это слово у фонтана. Одна ночь. Всего двенадцать часов между его «завтра — бал» и этим самым «завтра», которое наступило с пугающей пунктуальностью.
Честно говоря, я надеялась, что он одумается. Или что замок внезапно поразит эпидемия эстетической чумы, отменяющей все светские мероприятия из-за массового выпадения волос из напудренных париков. Но увы. Вселенная, похоже, решила, что моих страданий мало.
И вот он, час Х. Вечер, пропитанный запахом воска от тысяч свечей, тревогой и чем - то истерично-сладким, от чего першило в горле. Источником последнего была Лира, которая носилась по покоям, как белка в колесе, страдающая от приступа усердия.
— Госпожа, лепестки роз для ванны! — она высыпала в уже и без того переполненную купель очередную горсть чего-то розового, от чего вода приобрела подозрительный перламутровый оттенок. — Для мягкости кожи!
— Лира, моя кожа и так в порядке, — пробурчала я, сидя на краю этой благоухающей лужи и видя в ней своё бледное, обречённое отражение. — Она умеет принимать удары и не трескаться. Этого достаточно.
— О нет, госпожа! На балу кожа должна сиять! Как шёлк, натянутый на… на…
— На здоровенные кулачищи? — я зловеще пощёлкала костяшками, и звук странно резко прозвучал в благоухающей атмосфере. — Знаешь, мне кажется, мы говорим на разных языках. Ты — на языке «очей очарованья», я — на языке «правый хук в селезёнку». Давай остановимся на моём.
Но Лира уже было не остановить. Она вытащила из недр гардероба нечто пушистое и страшное, похожее на помесь ёршика для бутылок и призрака песца, точней того, что от него осталось.
— А это — щётка из меха снежной ласки! Для придания волосам объёма и лоска!
Я посмотрела на эту щётку, потом на свои волосы, не короткие, нет, но и не длинные, какие носят придворные дамы. Такие, что в повседневности я собирала их в низкий, небрежный хвост, а сейчас они, вымытые и высушенные, рассыпались по плечам беспорядочными, чуть вьющимися прядями, живущими своей жизнью.
— Объёма? — переспросила я, скептически окидывая взглядом и щётку, и своё отражение. — Лира, посмотри на них. Они как дикий кустарник после шторма. Их длина позволяет сделать три рабочих варианта укладки: «мокрые после душа и чёрт с ними», «взъерошенные ветром и ещё гордые этим» и «а, чёрт, сегодня спарринг, соберу в тугой хвост, чтобы не лезли в глаза». Какой тут, к лешему, объём? Чтобы им придать такую пушистую, томную пышность, нужно, чтобы каждый волосок забыл свою боевую биографию, распрямился, надулся от чванства и начал делать отдельное па в менуэте. Они на такое не способны в принципе. Они как я — практичные, упрямые и признают только гель, лак и железную хватку.
Вид у Лиры стал таким, будто я только что объявила о своём решении пойти на бал в исподнем и килте из шкуры медведя, прихватив для убедительности грушу в зубах. Что, честно говоря, казалось мне куда более разумной и честной идеей.
Спасителем, как это ни парадоксально, оказался стук в дверь. Тот самый, знакомый, высокомерно-нетерпеливый стук костяшками пальцев, от которого даже дерево, кажется, съёживалось. Орлетта.
Она вплыла в ванную комнату не одна. С ней были две помощницы, бледные и безмолвные, как тени, которые несли не просто платье. Они несли Приговор. Завёрнутый в чёрный, шелестящий шёлк.
Сама мадам выглядела, как полководец перед решающей битвой, который знает, что победа возможна, но цена будет чудовищной. На лице, смесь стоического страдания, непоколебимой решимости и того особого презрения, которое испытываешь к материалу, упорно не желающему вести себя как надо.
Её взгляд, острый как булавка, скользнул по мне, по розовой жиже в ванне, по щётке из ласки, и в её глазах мелькнуло что-то вроде профессиональной боли, смешанной с желанием всё это выкинуть в окно и начать заново, с более послушного объекта.
— Всё. На выход, — бросила она Лире и помощницам тоном, не оставляющим места для дискуссий. — Вы только мешаете. Выносите эту… сельскохозяйственную атрибутику. И уберите этот компот. — она брезгливо махнула рукой в сторону ванной.
Когда мы остались наедине, она медленно, с театральным придыханием, развернула шёлк.
И я… обалдела.
Это было не платье. Это был манифест. Манифест на тему «А ВОТ ЧЕРТА С ДВА, СМОГУ!».
Цвет — густой, бархатный, бездонный сине-чёрный, как небо в безлунную ночь в горах. Но при свете он отливал глубоким фиолетом, а в складках таил отсветы цвета запёкшейся крови.
Искры — не блёстки, а крошечные, вкраплённые в ткань кристаллы, которые при малейшем движении должны были давать холодные, короткие вспышки, похожие на отблески звёзд на лезвии. Ткань — не знамо что. Не шёлк, не бархат, а что-то плотное, матовое, но струящееся. И фасон…
— Это гениально, — прошептала я, потому что иначе было нельзя.
Орлетта, впервые за всё наше знакомство, позволила себе тень улыбки. Жестокой, торжествующей улыбки мастера, который только что доказал теорему всем скептикам, и теперь наслаждался их немым потрясением.
— Это анатомия, девушка, — сказала она, и в её голосе звучали стальные нотки, — Анатомия движения, обмана и выживания. Лиф — корсетный, но я выкинула этот дурацкий китовый ус. Здесь, — она провела рукой по изогнутым, тонким пластинам, вшитым в подкладку, — Гибкая сталь от лучших клинков, оправленная в закалённый шёлк. Он будет держать форму, но не сдавит вам рёбра в труху, когда вы вздумаете дышать или, не дай боги, драться. — она ткнула пальцем в место под грудью. — Здесь, между слоями, сплетена сетка из волокон горного паука и тончайшей серебряной проволоки. Не пробить ножом, не прошить стрелой. Юбка…