Я не посмотрела в зеркало в последний раз. Не поправила и без того безупречную складку. Я просто повернулась и пошла. Сапоги, бесшумные на ковре, отмеривали расстояние до судьбы короткими, уверенными шагами.
И вот.
Я стояла у огромных, резных дверей в тронный зал.
За ними гудел многоголосый шёпот, лилась музыка, томная, витиеватая, полная нот, которые казались физически неудобными. Оттуда же доносился тяжёлый, сладкий запах цветов, воска, дорогих духов и власти.
Я дышала неглубоко, ровно. Корсет был моим напоминанием о дисциплине. Платье моей новой, блестящей кожей. Сапоги твёрдой почвой под ногами в этом качающемся мире. А в косе, тугой до головной боли, пульсировала вся моя собранная, сконцентрированная энергия. Я была похожа на заведённую пружину, искусно замаскированную под драгоценность.
В голове стучал один и тот же ритм, заменяющий боевой марш: «Не сутулься. Не скрипи. Не снимай. Иди и сделай так, чтобы этот чёртов индюк пожалел, что вообще позвал тебя на этот цирк. Или… чтобы понял, что это было лучшее решение в его жизни».
Я положила ладонь на холодную, полированную древесину двери. Отражение в бликующем лакированном дереве было размытым, но в нём угадывался силуэт незнакомки, строгой, опасной и готовой.
Глубокий вдох. Выдох. Корсет мягко поддался.
Ну что, царь - птица. Лови свой сюрприз.
И я толкнула дверь.
Она поддалась не со скрипом, а с низким, бархатным гулом, точно сама твердыня замка делала глубокий вдох перед тем, как выпустить на сцену главное действующее лицо этого спектакля.
Я сделала шаг в зал. Или, точнее, впечаталась в его позолоченное, переливающееся пространство.
Тронный зал был чудовищно огромен. Сводчатый потолок терялся где-то в дымке, сотканной из тысяч свечей в хрустальных люстрах. Прямо передо мной расстилалось море..., море шёлка, бархата, кружев, напудренных париков, бриллиантовых застёжек и широко раскрытых глаз. Их было сотни. Все они, как один, развернулись ко мне, вытянув шеи, как стая экзотических, перекормленных птиц на насесте.
Я почувствовала на себе их взгляды, не глаза, а именно взгляды. Тысячи острых, цепких щупалец, которые ползли по моему лицу, впивались в платье, в разрез на юбке, в сапоги, в тугую косу. Они оценивали, взвешивали, сравнивали с неким невидимым эталоном и, судя по моментально побелевшим лицам дам и резко поднятым бровям кавалеров, находили дизайн чудовищно несоответствующим.
В голове пронеслось: «Так, Юль. Ты на ринге. Зал — твой противник. Каждый взгляд — хук с дальнего расстояния. Не моргать. Не опускать подбородок. Идти».
Я не стала ждать, пока герольд объявит или кто-то решится нарушить этот леденящий паралич. Я просто пошла. Сапоги, идеально глушащие шаг, отдавались в тишине мягким, но чётким тук-тук по чёрному мраморному полу. Этот звук был громче барабана.
Шёпот начался, как шелест сухих листьев перед ураганом:
«...это она?...»
«...после вчерашнего... осмелилась...»
«...во что это одета?...»
«...это... платье... но на ней...»
«...без парика... и волосы... боги, как просто...»
«...сапоги... видите, сапоги...»
Я шла, глядя прямо перед собой, сквозь толпу, которая расступалась, как красное море
перед прокажённой. По мере моего движения, как на нелепом параде, мне открывались лица и целые делегации.
Вот группа, от которой слепило глаза — альвастрийцы. Их лидер, невысокий и крепкий, словно вырубленный из скалы, стоял в камзоле, который был не вышит, а, казалось, проращён мельчайшими кристаллами. Они искрились не мягко, а яростно и колко, точно осколки льда в свете факелов.
«Ну здравствуй, ходячая шахта, — пронеслось у меня в голове. — Интересно, если он упадёт, его можно будет собрать и продать на запчасти?»
Его каменное лицо ничего не выражало, но глаза, цвета холодного кремня, методично сканировали зал, будто высчитывали стоимость потолка, несущих балок и моей шокирующей аудиенции в пересчёте на караты.
Рядом замерли, будто две диковинные птицы в зоопарке абсурда, послы Киари. Мужчина и женщина, чьи наряды состояли из тысяч переливчатых перьев, дышащих собственным светом. Они смотрели на меня не с осуждением, а с таким откровенным, детским любопытством, что я чуть не фыркнула.
Чуть поодаль, в ореоле спокойствия, стоял веландец. Высокий, худощавый, с кожей цвета выдержанного дуба. Его одежда была нарочито простой, безупречный кафтан, подпоясанный верёвкой с деревянной пряжкой. Он не шевелился, но его длинные пальцы тихо отстукивали по бокалу сложный, морской ритм.
«Ох, дружище. — мысленно ухмыльнулась я, — Я знаю этот жест. Ты либо считаешь такты, либо составляешь список всех, кто сегодня надел что-то кричаще-нелепое. Держи меня на первом месте, я заслужила.»
И последним, или первым по степени неприятности, мой взгляд наткнулся на илионца. Одинокого, закутанного в простой серый плащ. Его лицо было странно-гладким, вневозрастным, а взгляд… Боги, этот взгляд. Он был не оценкой и не любопытством. Он был знанием. Он скользнул по мне, и у меня возникло стойкое ощущение, что он видит не платье, а каждый стежок Орлетты, не сапоги, а вес моего шага, не лицо, а частоту пульса.
Но всё это, блеск чужих миров, их шепот и их взгляды, было лишь фоном, мишурой.
Потому что в конце зала, на невысоком возвышении, стоял он.
Аррион.
Дыхание перехватило. Он был одет не в золото императора, не в вышитый гербами бархат, а в ночь. В мою ночь. Его камзол был того же густого, сине-фиолетового бархата, что и моё платье , такой же глубины, такого же матового, зловещего блеска.
Только там, где на мне сверкали звёздные искры, на его одежде были вышиты тончайшим серебром льдины, абстрактные, острые, геометричные. И сапоги. Высокие, до колена, практичные, почти такие же, как мои, только мужские. Это не было совпадением. Это была провокация. Дерзкая, наглая и совершенная.
Индюк. Хитрый, безумный, самоуверенный индюк.
Наши взгляды встретились через весь зал, и воздух между нами наэлектризовало. Его взгляд, синий и искрящийся, был полон откровенного, дерзкого веселья:
«Ну что, кошечка? Оценила мой наряд? Пришлось терроризировать Орлетту три часа, чтобы подобрал оттенок в тон. Говорила, что либо я гений, либо сумасшедший. Я склоняюсь к первому. Ты же не станешь спорить с твоим императором при всём честном народе?»
Я не смогла сдержать улыбки. Широкой, непослушной, полной восхищения его наглостью. Мой взгляд ответил ему, сияя смехом:
«Птица, ты выглядишь так, будто собрался не на бал, а на свидание с самой опасной девушкой на свете. И, кажется, очень этим гордишься. Это либо самое глупое, либо самое лучшее, что ты когда-либо делал. Я склоняюсь ко второму. Доволен собой?»