Уголки его глаз задрожали от едва сдерживаемого смеха. В них светилось чистое, детское торжество. Его ответный взгляд был тёплым и игривым:
«Доволен? Я поймал твой взгляд, и ты улыбнулась. Не оскалилась, не зарычала — улыбнулась. Это дороже всех тронов мира. И да, я чертовски хорошо выгляжу в твоих цветах. Признай, тебе нравится.»
Его грудь вздрогнула от беззвучного смеха, и он, неожиданно, подмигнул. Легко, почти по-мальчишески, наклонив голову набок. Будто на миг забыл, что он император, а я его проблемная телохранительница, и мы просто двое заговорщиков, поймавших друг друга на слове. Ну что, кошечка? Попалась?— говорила его внезапно ожившая, насмешливая физиономия. И его левая бровь, чёрт возьми, дёрнулась вверх, закрепляя эффект.
Но этот миг, тёплый, живой, почти простодушный, длился всего одно биение сердца. Легкая улыбка быстро растворилась с его лица, оставив после себя лишь ровную линию губ. Плечи, только что расслабленные, расправились, вобрав в себя тяжесть короны. Подбородок приподнялся до привычного, властного угла. И в синих глазах, где секунду назад искрилось веселье, вспыхнул и тут же застыл знакомый, неумолимый лёд.
Он снова стал Императором. Тем, чьё слово закон, а жест приговор. И как будто сама эта мысль, окончательно утвердившись в нём, потребовала немедленного, зримого воплощения.
Аррион поднял руку. Один, безупречно отточенный жест, который заставил последние звуки в зале замереть в почтительном ужасе. Его голос, низкий, чистый, без единой нотки напряжения, заполнил собой пространство.
— Добро пожаловать, — сказал он, и его слова падали, как отточенные льдинки, чёткие и ясные для каждого. — В этот вечер, когда империя скрепляет старые узы и надеется на новые. Мы собрались здесь не только для танцев. Мы собрались, чтобы увидеть друг друга. Без масок. Без клинков, — его взгляд скользнул по послам, — И чтобы показать, что сила нашей земли, не только в её ледниках и армиях. Она в верности. В доверии. В тех, кто стоит рядом, когда стихает музыка и начинается настоящая жизнь.
— Доверие — это не золотые печати на договорах. Это не клятвы, данные под взглядом предков, — он сделал паузу, и его взгляд, намеренно медленный, вернулся ко мне. — Это готовность поставить на кон всё. Ради того, кто стоит за твоей спиной. И ради того, кто, не зная наших законов, защищает их лучше, чем иные, рождённые в этих стенах.
Он сделал паузу. В зале наступила гробовая тишина.
Такая, что звенело в ушах. Ни шёпота, ни звона бокалов. Даже факелы, казалось, замерли в своих канделябрах, не смея потрескивать.
— По древнему обычаю, первый танец, «Павана Рассвета», открывает хозяин дома с той, кому он доверяет больше всего в этот час, — его рука, изящным, не допускающим возражений жестом, протянулась через пространство, указывая прямо на меня. — Юлия. Мой щит и мой взгляд в слепых зонах этого мира. Удостойте меня чести.
Вот чёрт. Вот это уже серьёзно, царь - птица. Ты что, совсем?— пронеслось в голове, пока я стояла, ощущая на себе тяжесть сотен замерших взглядов. Это уже не игра. Это... назначение. Ты только что прицепил мне на грудь невидимый орден с надписью «самое ценное». И теперь каждый, кто целился в тебя, будет целиться и в меня. Спасибо, конечно, но мог бы и цветами отделаться.
Это был не просто приглашение на танец. Это был манифест, высеченный из льда и брошенный к ногам всего двора. Он только что назвал меня своим щитом. Своим взглядом. Публично. На глазах у послов, у аристократов, у всех, кто ещё пару минут назад считал меня дикаркой в странном наряде.
Сердце заколотилось с такой силой, что я услышала его стук в висках, а в горле встал знакомый привкус меди, вкус адреналина и осознания, что тебя только что загнали в идеальную, роскошную ловушку. Из которой, как я давно усвоила, есть только два выхода: сдаться или прорываться вперёд. И первый вариант мне всегда казался идиотским.
Отступать? Сейчас? Когда все эти сотни глаз уже превратили меня в мишень? Не-а. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились. Отказаться, означало бы публично опровергнуть его слова, выставить его дураком, сорвать всё, чего он пытался добиться этим спектаклем.
Я глубоко вдохнула, ощущая, как жёсткие объятия корсета сдерживают движение груди. И шагнула вперёд. Не «пошла». Не «двинулась». Шагнула. Как на ринг. Как в ту самую коробку когда-то. Левый каблук врезался в полированный мрамор. Правый следом. Никакой музыки. Никаких па. Только сухой, отчётливый стук. Такт из двух нот.
Третий шаг. Четвёртый. Каждый был громче шёпота, ярче свечей, неумолимее этой дурацкой паваны. Это была не прогулка к партнёру. Это был марш-бросок на территорию врага. И с каждым ударом каблука я будто вытачивала в воздухе невидимую надпись, которую все прочли без слов: Кто заказал хаос? Доставка прибыла. Шоу начинается.
В зале пронёсся сдавленный гул, смесь шока, возмущения и дикого любопытства. Кто-то из старых аристократов побледнел, как его же кружевной воротник. Одна юная дама в нежно-розовом, с грудью, поднятой корсетом почти до подбородка, аукнула тонко и звонко, как подстреленная птичка, и рухнула в глубокий, изящный обморок прямо на пол. Её кавалер засуетился, не зная, то ли ловить даму, то ли сначала подобрать её веер и выпавшую туфельку. Это вызвало лёгкую, нервную волну хихиканья, тут же придушенную.
Аррион не удостоил эту мелодраму даже взглядом. Он повернулся ко мне, и теперь его жест был совершенен, выточен по всем канонам: небольшой, но глубокий поклон, рука, вытянутая ладонью вверх. В лёгком наклоне головы, промелькнуло то самое, знакомое лишь нам двоим:
«Ну, кошечка? Готова к следующему раунду нашего маленького заговора?»
Я посмотрела на его руку, потом медленно, будто у меня действительно был выбор, положила на неё свои пальцы.
— Конечно, ваше величество, — сказала я достаточно громко, чтобы услышали в первых рядах. — Только, чур, я веду.
В зале кто-то подавился, короткий, хриплый звук, похожий на агонию сверчка в банке. Аррион не дрогнул. Он, похоже уже, имел иммунитет к мелким сердечным приступам после моих фраз. Только губы на мгновение искривились в чём-то, что при большом желании можно было счесть за улыбку.
— В этом танце, — прошептал он, подводя меня к центру и кладя вторую руку мне на талию с церемониальной нежностью удава, — Ведёт тот, кто лучше знает шаги. Угадайте с трёх раз.
— О, я знаю шаги, — парировала я, вынужденно следуя за его первым, безупречно скользящим движением, — Шаг раз, не наступить императору на ногу. Шаг два, не дать императору наступить на мою юбку. Шаг три, если наступили, сделать вид, что так и было задумано. Я мастер импровизации.
— Заметно, — его рука на моей талии сжалась чуть сильнее, голос прозвучал прямо у уха, низко и с лёгкой, опасной усмешкой. — Но запомни и четвёртый шаг, кошечка. Тот, на котором я перестаю церемониться и начинаю вести по-настоящему.
Слова повисли в воздухе между нами, острые и горячие, как его дыхание на моей щеке. А в ответ на них из-под сводов полилась музыка.