«Павана» не зазвучала — она разлилась. Густой, тягучий мёд звуков, обволакивающий зал томным, неумолимым ритмом. Она диктовала каждое движение, медленное, церемонное, выверенное до миллиметра. Шаг-пауза. Разворот-замирание. Скольжение, лишённое всякого намёка на скорость.
Но там, где наши тела почти соприкасались, шла совершенно иная война.
Его ладонь на моей талии была не просто точкой касания. Это была демонстрация права. Пальцы впивались в ткань с такой силой, что даже сталь корсета казалась податливой. Мой же ответ был в каждом напряжённом мускуле спины, в каждом чётком, отмеренном шаге, который я делала не благодаря его ведению, а вопреки, нагружая его руку весом своего непокорства.
« О, боги, — мысленно выдохнула я, делая очередной шаг в сторону, —Спасибо, Лира. Спасибо, милая, — беззвучно повторяла я, — За эти три утренних часа, когда ты, заливаясь румянцем, водила меня по покоям, неустанно бормоча: „раз‑и‑два, раз‑и‑два“. Спасибо за этот нелепый счёт, что теперь отстукивает ритм в моих висках, не позволяя сбиться.
Без тебя я наверняка наступила бы ему на ногу — нарочно, со всего размаха. Чтобы этот проклятый бал запомнился ему не только изысканным платьем, но и острой, сводящей с ума болью в пальцах. А теперь приходится изображать прилежную ученицу.».
Мы двигались, как два совершенных механизма, чьи шестерёнки отчаянно пытались провернуть друг друга. Павана превратилась в поле боя под маской благопристойности. Каждый поворот — проверка баланса. Каждое скольжение — скрытая попытка доминирования. Музыка растягивала время, превращая секунды в вечность, а вечность, в пытку осознанием того, насколько близко его бедро, насколько горячо дыхание у виска, насколько властно его тело диктует свой порядок моему.
— Ты знаешь, сколько придворных дам сейчас мечтает оказаться на твоём месте? — шёпот Арриона, низкий и бархатный, просочился сквозь музыку прямо в ухо.
Я сделала разворот, плавный и вынужденный, ведомая его рукой. Моя ладонь легла на его, не для опоры, а как ответ. Кожа к коже, линия жизни к линии жизни.
— Наверное, столько же, сколько мечтает увидеть, как я наступлю тебе на ногу и испорчу эти прекрасные сапоги, — парировала я, и в голосе прозвучала привычная, острая усмешка. — Сплошные доброжелатели.
Император тихо фыркнул. В его глазах, неотрывно следящих за мной, вспыхнули искры. В следующее мгновение его рука соскользнула с талии. Не в сторону. Вниз. Тяжёлая, властная ладонь легла на изгиб бедра, чуть выше того места, где заканчивался разрез платья.
— Они мечтают об одном моём взгляде, — его голос прозвучал тише, гуще, в нём появились хриплые нотки, которые не предназначались для чужих ушей. — А ты..., ты отбираешь всё моё внимание, не оставляя выбора. Наглая. Беспардонная. Дикая кошечка...
Я сделала шаг назад, высвободив бедро из его хватки, и начала обход.
Медленно. С хищной, нарочитой плавностью, не отпуская его взгляда ни на миг. Мой сапог ступил на полированный мрамор с тихим, властным стуком. Потом другой. Я шла вокруг него, как воительница, совершающая ритуальный круг перед схваткой.
Платье, это чудо из стали и бархата, облегало бедра с каждым шагом, подчеркивая линию ноги вплоть до бедер, скрытых, но угадывающихся под слоем ткани. Разрез на юбке расходился чуть шире, обнажая плотную ткань боевых штанов, и этот контраст, роскошь и готовность к грубой силе, был намеренным вызовом. Я чувствовала, как его взгляд скользит по мне, горячий и тяжелый. Он не следил за мной, он ощупывал меня этим взглядом, останавливаясь на изгибе талии, которую он только что держал, на линии плеч, на губах, слегка приоткрытых от ровного, глубокого дыхания.
Воздух между нами натянулся, как струна, готовая взорваться. Я завершила круг и остановилась, не вплотную, но так, что между нашими телами оставалось расстояние в один безумный, невыносимый сантиметр. Расстояние, которого достаточно для приличия, но недостаточно, чтобы погасить пожар, который нас окружал.
Моя ладонь, поднятая на уровень его плеча, скользнула по воздуху в сантиметре от его рукава. Я чувствовала исходящий от него жар, плотный, властный, как само его присутствие. Он обжигал кожу даже на расстоянии, заставляя мурашки пробегать по предплечью.
— Я ничего у тебя не брала, индюк, — прошептала я, — Ты сам всё подносишь на блюдечке. Слава, власть, опасность… — я позволила паузе повиснуть, видя, как его зрачки расширяются, поглощая синеву радужки. — …А ещё себя самого. На том же блюде. И знаешь, что самое смешное?
Моя рука, всё ещё прижатая к его, медленно скользнула вверх. Каждый сантиметр пути становился испытанием, тихим, неотвратимым вторжением в его личное пространство. Пальцы добрались до основания шеи, где под тонкой, горячей кожей трепетно пульсировала жилка.
Подушечки пальцев легли на эту точку почти ласково, чувствуя под тонкой кожей бешеный, животный ритм, бившийся в такт моему собственному сердцу. Это было не прикосновение, а изучение. Тихое, интимное признание его уязвимости и силы одновременно. А потом кончики моих ногтей мягко, но неумолимо впились в кожу. Не чтобы сделать больно. Чтобы оставить след. Чтобы напомнить: у меня тоже есть когти. И они касаются того самого места, где его жизнь течёт наиболее открыто.
— Мне пока интересно смотреть..., — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, чуждо даже мне самой. — ... Но аппетит… приходит во время еды. Ты точно хочешь быть следующим блюдом?
Аррион стоял, словно заворожённый. Каждое движение его тела было ответом, вызовом на мой вызов. Его грудь тяжело вздымалась под тёмным бархатом камзола, и я чувствовала, как напряжены его мышцы, не просто от контроля, а от сдерживания чего-то гораздо более дикого.
В синих глазах бушевала настоящая буря, изумление, восхищение, та самая тёмная, знакомая жадность, которую я видела у фонтана. Но теперь в ней не было ни тени игры. Только чистое, обжигающее намерение.
И это намерение было направлено не на зал, не на трон, а исключительно на меня. Оно сузилось до точки, где наши тела почти соприкасались, и стало физическим ощущением, будто невидимая, тяжёлая рука провела по моему позвоночнику снизу вверх, заставив каждый позвонок отдельно содрогнуться.
Весь бальный зал с его шелестом, духами и осуждением окончательно перестал существовать. Остались только мы и это невыносимое, сметающее всё напряжение, которое висело между нами гуще дыма от тысяч свечей. Оно было осязаемым, плотным, как пар в бане, и таким же обжигающим.
Я почувствовала, как его свободная рука, всё ещё лежавшая у меня на бедре, сжалась сильнее, почти на грани боли. Контраст был оглушительным: грубая сила его пальцев, впившихся в плоть, и это почти невесомое, но тотальное ощущение его желания, обволакивающего меня целиком. Моё собственное дыхание стало глубже, живот под корсетом сжался, а между бёдрами пробежала горячая волна — предательский, окончательный ответ тела.
— Если главным блюдом будешь ты, — голос Арриона сорвался до хриплого шёпота, — То да. Я согласен на роль и закуски, и десерта.
Музыка «Паваны» сделала последний, протяжный аккорд и растворилась в тишине, которую тут же заполнил сдержанный гул, восхищения, зависти и чистого шока. Казалось, само воздух звенел от невысказанных вопросов.
Аррион медленно, с невероятным, видимым лишь мне усилием, разжал пальцы на моём бедре. Его ладонь скользнула с моей талии, оставив на бархате не просто память о тепле, а будто намертво вплавленный в ткань отпечаток.