Сквозь мокрый бархат его камзола и тонкую ткань моего лифа я ощущала каждый мускул его торса. Это была не просто сила, это было напряжённое, сосредоточенное усилие, с которым он удерживал нас обоих на этой бешеной траектории. Его живот был твёрд, как щит, а грудная клетка ритмично расширялась с каждым вдохом. Это движение передавалось мне, заставляя моё тело невольно подстраиваться под его ритм, сливаться с ним в едином пульсе.
Но главным было не это.
Широко расставив ноги для устойчивости на льду, он заключил меня в тиски из мышц и бархата. Его бедра, твёрдые, неумолимые, оказались подо мной. Это было уже не просто положение. Это был захват. Совершенный, интимный и абсолютный.
И в этом плену, среди воя ветра и ледяного безумия, во мне что-то щёлкнуло. Не просто осознание желания. Это было глубже. Это было признание.Яркое и неоспоримое, как вспышка в темноте.
Вся ярость, весь страх, всё отчаянное веселье от падения, всё это вдруг стало про него.Не о том, что он император, не о том, что он силён и опасен. А о том, что в этом чужом, враждебном мире его тело, сжимающее моё, его дыхание у моего уха, единственное, что чувствуется по-настоящему живым и настоящим. Единственное, что имеет значение. Меня не бесила эта близость. Меня потрясала её необходимость. Как будто всё, что происходило со мной с момента появления в этом мире — вся боль, тоска, ярость и даже эти вспышки язвительного юмора — всё это было долгой, запутанной дорогой сюда. К тому, чтобы оказаться зажатой в его объятиях на краю гибели.
Даже сквозь слои ткани я чувствовала жар его кожи, он резко контрастировал с леденящим холодом льда под нами. Каждый вираж, каждая неровность трассы отзывались не просто толчком, а глубоким, волнообразным давлением, которое перетекало от его тела к моему, связывая нас в едином движении. И с каждым таким толчком это новое знание о себе становилось только сильнее. Я хотела не просто вырваться или подчинить. Я хотела остаться. В этом безумии. С ним.
И тут же его губы коснулись мочки уха. Холодные. От ветра? Или он всегда такой ледяной снаружи и… Нет. Дыхание, следующее за прикосновением, было горячим. Обжигающе горячим. Оно обволокло кожу, просочилось внутрь, заставило вздрогнуть. Его шёпот прорезал вой воздушного потока, тихий, размеренный, но каждое слово было отчеканено, как ледяной клинок:
— Ты действительно думала от меня убежать, кошечка?
Я откинула голову назад, насколько позволяла его хватка, и посмотрела ему прямо в глаза. В синих глубинах, подсвеченных отражением чужого неба, плескалась та самая тёмная, хитрая искра.
— Знаешь, индюк, — голос мой прозвучал предательски хрипло, — Для такой важной птицы ты… чертовски быстр. И неожиданно изобретателен на ледяные горки. Это… впечатляет.
Уголок его рта дрогнул, не в улыбку, а в нечто большее: в молчаливый, разделённый триумф. Он уже открыл рот, чтобы парировать, наверняка чем-то вроде «Только для тебя, кошечка», с той удушающей интимностью, что сводила с ума, но слова замерли, растворившись в ночном воздухе.
Его взгляд, только что прикованный к моим губам с почти физической тяжестью, метнулся в сторону, резко, как удар хлыста. Всё его тело, а значит, и моё, всё ещё прижатое к нему спиной, каждый мускул, каждое сухожилие, напряглось разом, но уже по-другому. Не для объятия. Для броска.
Это была мгновенная трансформация, переключение скоростей без скрежета: из мужчины, ловящего мой взгляд в соблазнительной игре соблазна, в хищника, уловившего малейшее движение в темноте.
В тот же миг наша бешеная гонка закончилась. Ледяная струя под нами вздохнула, зашипела и растаяла, выплюнув нас на плоскую, покрытую грубой, шершавой черепицей крышу одной из низких галерей.
Инерция, дикая и неукротимая, заставила нас сделать несколько неуклюжих, спотыкающихся шагов по неровной поверхности. Аррион, не разжимая хватки, лишь сильнее вдавил меня в себя, стабилизировал нас своим весом и силой, и я почувствовала под тонкими подошвами сапог твёрдую, неумолимо надёжную поверхность. Не смертельная пропасть, уходящая в чёрную бездну, а твёрдую черепицу. Первую точку опоры. Для начала. Моё дыхание, сбитое и прерывистое, вырвалось облачком пара в холодном воздухе.
— Тише, — выдохнул Аррион уже другим, низким и не допускающим возражений тоном, тем самым, что заставлял замирать целые залы. Его рука на моей талии не отпустила, а властно, почти грубо развернула меня, поставив спиной к его твёрдой, неподвижной груди, лицом в ту же сторону, куда смотрел он, — На краю парапета. Видишь?
Я не видела. Сначала. Только смутный, чёрный силуэт, сгусток тьмы на фоне чуть более светлого, свинцово-серого неба у гребня дальнего ската крыши. Потом этот силуэт дрогнул, едва заметное, но отчётливое движение, и рванул вперёд, к тёмному, как провал в мироздании, пролёту колокольни. Бесшумно. Как тень, сорвавшаяся со стен.
Виктор.
Он не просто стоял. Он оценивал обстановку, холодным расчётом измеряя дистанции, и теперь отступал на заранее выбранную, выверенную позицию. Каждое его движение дышало отточенным навыком и панической решимостью.
«Не уйдёшь, подлый трус», — пронеслось в голове горячей стальной волной, сжимая челюсти, заставляя мышцы плеч и бёдер напрячься для толчка. Я готова была рвануться за ним прямо сейчас, через все пропасти.
Из тени массивной дымовой трубы, пахнущей гарью и старым камнем, возникли две тёмные фигуры. Гвардейцы. В облегающих тёмных кожаных доспехах, без лишних бликов, матовых, как крылья ночной птицы. Лица, скрытые глубоко надвинутыми капюшонами. Они вышли из мрака беззвучно, будто и были его частью, и замерли в ожидании.
Аррион, наконец, ослабил хватку, но не отпустил меня. Он сделал резкий, отточенный, как удар кинжала, жест рукой в сторону гвардейцев, два коротких, рубящих взмаха, чёткое указание направления, сжатый кулак, означавший «брать в клещи». Без единого слова. Те кивнули, почти не заметно, и растворились в темноте, двигаясь бесшумными, чтобы перекрыть все пути отступления.
Затем он повернулся ко мне, и его пальцы, длинные, сильные, холодные даже сквозь перчатку, сомкнулись вокруг моего запястья.
— Шпиль Дозора, — выдохнул он, и в голосе прозвучала не просто констатация, а холодная, — Он полез наверх, в свою собственную ловушку. Там одна ведущая вниз лестница, но три служебных люка на разных уровнях.
Я кивнула, одним резким, отрывистым движением головы, тем самым кивком, каким отмахиваешься от секундной передышки в углу ринга, когда тренер кричит советы, а ты уже ничего не слышишь. Тело само вспомнило древний ритуал: вес автоматически переместился на носки, пятки чуть приподнялись, колени мягко пружинили. Боксёрская стойка. Не та вычурная поза для спарринга с императором, а настоящая, уличная, низкая и злая.