— Волшебное слово — «поторопись», птица! — огрызнулась я, но в ту же секунду правая стена шахты покрылась бугристой, неровной ледяной коркой.
Не гладкой. Специально шершавой, как потёртая стиральная доска или зазубренная кора. Идеальные, надёжные упоры для рук и ног. Он всё рассчитал. Даже трение. И, цепляясь за выступы, я на миг почувствовала не дрожь, а едва уловимое напряжениев самой материи. Будто он не просто создавал холод, а уговаривалреальность измениться здесь и сейчас, и реальность слегка сопротивлялась.
За каждую эту шершавую, спасительную неровность он платил концентрацией, силой, каплей собственной воли.
Я полезла, как по скалодрому, в два раза быстрее, чем могла бы по скобам. Лёд был живым под пальцами, холодным, но не смертельно-скользким, цепким. На выходе из шахты, когда я уже почти вынырнула на следующую крышу, его рука, вновь, впилась в мой пояс и одним мощным рывком выдернула меня наверх, на ровную поверхность. Я едва успела переступить, чтобы не упасть, ощутив на миг всю силу его тяги — небрежную, уверенную, абсолютную.
— Отчитаешься потом за неуважение к императору, — бросил он, но в углу его глаза, казалось, дрогнула та самая хитрая искра. — А сейчас бежим.
И мы побежали. Теперь уже почти синхронно. Ритм сложился сам, не ровный счёт тренера, а живой, пульсирующий такт погони. Я перестала видеть его периферией зрения. Я чувствовалаего. Как темп его дыхания предупреждало готовящемся прыжке. Как лёгкий наклон корпуса указывал на поворот ещё до того, как он становился виден. Мы не обменивались словами. Мы обменивались намерениями. И когда впереди, из-за массивной кирпичной трубы, внезапно вынырнул один из его гвардейцев, я даже не вздрогнула, просто плавно скорректировала шаг, чтобы оббежать его, как естественное препятствие.
Аррион, не прерывая бега, лишь резким, отточенным взмахом руки остановил солдата, жестом, понятным как азбука, показал: «Огибай с другой стороны, мы ведём». Ни слова. Только кивок. И гвардеец, отскочив, растворился в другом направлении. Мы работали как два зубца одной шестерёнки, и эта шестерёнка неумолимо загоняла добычу в тупик.
Этим тупиком стала верхняя площадка Шпиля, круглая, открытая всем ветрам, с огромным, тёмным, молчаливым колоколом посередине, похожим на сердце этой каменной громады. Сзади, перекрыв единственную узкую лестницу, поднялись двое гвардейцев, стоявших теперь неподвижно, как статуи. Пути вниз не было.
Был только отчаянный, абсурдный путь вверх, по гладкому, отполированному дождями и ветрами свинцовому куполу колокольни, куда Виктор в последнем, животном отчаянии и попытался вскарабкаться, сдирая кожу на пальцах о неровности, его тёмный силуэт корчился против неба.
— Аррион, трамплин! — выкрикнула я на ходу, отталкиваясь для разбега. Но не хватало почти полуметра...
— Уже! — прозвучало сзади, коротко и ясно...
И под моей ногой, в чистом воздухе, из ничего выросла и тут же замёрзла, сверкнув, как хрусталь, идеальная ступенька. Не просто ледяная глыба, а с лёгким, едва заметным уклоном для лучшего толчка.
Я оттолкнулась, почувствовав упругую, холодную отдачу, взлетела, впилась уже онемевшими от напряжения пальцами в каменную чешую купола и, сделав рывок всем телом, оказалась сверху. Ровно в тот миг, как Виктор, тяжело дыша, с хрипом втягивая воздух, подтянулся на узкий парапет прямо передо мной. Наши взгляды встретились. В его — панический, белый ужас. В моём — холодная, завершённая ярость.
— Ну что, крыса, — сказала я тихо, почти ласково. — Погоня окончена. Кончились у тебя щели. Теперь будем говорить. О Зареке. О том, что он тебе обещал. И о том, как ты откроешь мне дверь домой.
Я оглядела узкий карниз и чёрную, бездонную пустоту под ним, потом снова посмотрела на него.
— Или… мы прямо сейчас, на спор, проверим, насколько хорошо летают предатели. Без ледяных горок. Без страховки. Чистая аэродинамика.
Виктор замер. Его взгляд, полный животного страха, на миг затуманился, а затем в нём вспыхнула последняя, отчаянная искра застарелой, гнилой злобы. Он понял, что его не убьют сразу. И в этом увидел шанс.
Он медленно, с преувеличенным презрением, оглядел мою фигуру, разорванный бархат, ссадины, растрепанные волосы, а потом его взгляд скользнул вниз, туда, где стоял Аррион. Его губы растянулись в кривую, ядовитую усмешку.
— Что, величество, ваша дикарка из картонной коробки уже доросла до ловли командоров? — прошипел он так, чтобы слышно было и мне, и императору внизу. — Как трогательно. Но Зарек уже припас для неё место в своей коллекции. Скоро твоя дикаркастанет твоим гробовщиком. Или новой игрушкой. Он уже присматривается. Говорит, у неё… интересный ум. Грубый, но цепкий. Как раз то, что нужно, чтобы выцарапать твои имперские глаза.
Слова Виктора, полные зловещего пафоса, повисли в воздухе.
«...Интересный ум... выцарапать твои имперские глаза...»
Мой мозг, ещё кипящий адреналином от погони, отреагировал на них не страхом, а глупой, навязчивой картинкой. Будто Зарек — это не архимаг, а злобный граф Дракула из дешёвого мультика, который точит когти о трон Арриона и шипит: «Я заполучу твою дикарку и её цепкий ум, бу-га-га!»
Это было настолько нелепо, что ярость внутри меня с хлопком лопнула, как мыльный пузырь. И на её месте возникло холодное, исследовательское любопытство.
Наступила драматическая пауза. Виктор ждал реакции — страха, ярости, хотя бы понимания серьёзности момента. Его глаза блестели предвкушением. Я же наклонилась к нему ещё ближе, разглядывая его лицо с видом этнографа, изучающего редкий и нелепый экземпляр.
— Коллекция, — произнесла я задумчиво вслух, словно пробуя слово на вкус. — Это как? У него там полки, что ли, и таблички: «Дикарка, картонная упаковка, склонна к сарказму и правым кроссам»? Или мозги в банках? Просто интересно, в какой отдел меня сдавать — в «диковинки» или в «потенциально опасный хлам».
Его рот, готовый выплюнуть очередную ядовитую тираду, остался полуоткрытым. Ничего, кроме тихого щелчка сжавшихся челюстей, не вышло. Усмешка на лице Виктора застыла. Он явно готовился ко всему, кроме семинара по музееведению.
— А «игрушка»... — я прищурилась. — Он что, будет меня одевать и причёсывать? — я метнула взгляд на свои рваные кружева. — Судя по моему нынешнему виду, у него криворукие кукловоды. Или у игрушки обратная функция — ломать другихигрушек? Потому что я, знаешь ли, в «дочки-матери» не очень... Зато в «разнеси всё к чертям, а потом ищи дверь» — чемпион спального района.
Я выпрямилась, потирая подбородок.
— И главное — «выцарапать глаза», — я с искренним разочарованием покачала головой. — Это вообще из какого-то дешёвого криминального сериала. Банально. Твой босс, я смотрю, не только подлый гад, но и креативом не блещет. Мог бы придумать что-то поэпичнее. «Пробурить ледяную твердыню её же собственным упрямством». Или «использовать её тоску по дому как троянского коня в её же психике». Ну что-то с налётом интеллектуальной извращённости! А то «выцарапать глаза»... — я фыркнула. — У меня в пятом классе одноклассник похабнее на стенке в сортире писал.