Каждый последующий толчок отзывался глубоко внутри — резкой, яркой волной, которая растекалась от самого таза до кончиков пальцев ног. Он входил до упора, касаясь чего-то такого сокровенного и чувствительного, что мир сужался до этой одной точки — жгучей, пульсирующей, живой.
Вода хлестала вокруг нас. Его тело, его руки, его ритм доказывали превосходство, на которое я отвечала не контратакой, а полным, яростным соучастием, поднимаясь навстречу, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как под кожей играют мышцы в ритме наших движений.
Даже пещера, казалось, затаила дыхание. Пузырьки, поднимавшиеся со дна, замирали, разрываясь о наши бока, будто не решаясь нарушить новый, родившийся между нами закон — закон синхронного падения.
И Аррион, подчиняясь этому закону, перестал подчиняться себе сам. Его воля, та самая, что держала дар в железных узлах, ослабла. Магия, неожиданно, вырвалась на свободу, став отражением его потери контроля. От нашего горячего дыхания на влажном камне тут же нарастал иней, чтобы в следующую секунду растаять с шипением. Его кожа под моими ладонями то леденела, то пылала — его дар пульсировал в унисон с нами.
Мы шли к краю вместе. Напряжение копилось внизу живота, тугой, горячий ком, который рос с каждым толчком, с каждым его стоном у моего уха, с каждым моим вздохом. И когда пик настиг нас, это было не падением, аединственно возможным взрывом — внутренним, сокрушительным, выжигающим всё сознание и стирающим саму память о том, где кончаюсь я и начинается он.
Вода вокруг нас вскипела от всплеска его магии, а эхо нашего крика и стона, отразившись от сверкающих стен, смешалось в один протяжный рёв. Моё тело сжалось вокруг него в последнем судорожном спазме, вытягивая из него ответную пульсацию, горячую и бесконечную.
Мы рухнули в воду, сплетённые в один клубок конечностей, тяжело дыша. Где-то глубоко внутри всё ещё пульсировало, сладко, неумолимо, эхо его присутствия, уже ставшего частью меня. И когда я наконец смогла пошевелить пальцами, первое, что они нашли под водой, это шрам на его лопатке. Шершавый, реальный. Я провела по нему подушечкой пальца. Единственная известная точка в совершенно новом мире.
Он. Аррион. Чужой, непрошеный, но настолько свой, что мысль о том, чтобы вырвать его, казалась теперь большей изменой, чем любое предательство.
Глава 10: Смех, сосулька и стратегия
Сознание возвращалось обрывками, медленно и неохотно, как сквозь толщу тёплой, вязкой воды, в которой так легко утонуть навсегда. Сначала — звук. Не тишина, а её полная, звенящая противоположность: ровное, глубокое, мерное дыхание за спиной. Настолько близкое, что каждый выдох, влажный и тёплый, шевелил распущенные волосы у меня на затылке. Потом — ощущение. Не холодный, безжалостный камень пещеры под боками, а предательски-мягкий, убаюкивающий пух перины и шелковистая, скользящая прохлада простыней высочайшего, убийственно дорогого качества. И тепло. Тяжёлое, расслабленное тепло всей плоскостью спины, прижатой к чему-то твёрдому и живому.
Где…
Память накрыла внезапной, сокрушительной волной, смывая остатки сна: ослепительная ледяная струя под босыми ногами, его железные руки, впивающиеся в тело, хрустальный грот, сияющий как украденное небо, вода, обжигающая и леденящая одновременно, всепоглощающий жар, головокружительное падение в бездну собственной потери контроля… и тишина. Не та, гулкая и влажная, что была в пещере, а другая — внутренняя, опустошённая, наступившая после. И его голос, хриплый от напряжения: «Только ты и я». Не предложение. Не просьба. Констатация нового, неоспоримого закона вселенной.
Я лежала неподвижно, волевым усилием заставляя лёгкие работать в такт его спокойному дыханию. Моё тело, закалённое рингом и последними безумными днями, с невероятной, почти болезненной чёткостью чувствовало теперь каждую мышцу, каждую ссадину, каждый благоприобретённый затек и синяк, но не как боль, а как детальную карту только что завоёванной, абсолютно неизвестной и оттого пугающей территории. Территории под сухим, ничего не объясняющим названием после.
Вот это «после» меня и напрягало. Я ведь не Золушка. И туфельки у меня не хрустальные, а боксёрские, тыква — это я сама, а принц… Принц вместо того, чтобы прислать позолоченную карету, прислал ледяную горку прямо в объятия, с последующим купанием в гроте. Романтика, ящетаю. Хотя… черт. Если подумать без пафоса — было дико, страшно, чертовски красиво, и хорошо, да было очень хорошо.
Его рука лежала у меня на талии, ладонь разжата, пальцы слегка согнуты. Не властный захват собственника, а просто… лежала. Как будто даже в глубоком сне какая-то часть его сознания продолжала проверять: на месте ли его диковинная, непокорная, жизненно важная добыча.
Именно это и было самым странным, самым головокружительным. Не сам факт совместной постели, с этим-то как раз всё было ясно и по-солдатски просто. А то, что это не быловторжением. Это было молчаливой, неловкой, но абсолютно добровольной договорённостью. Он принёс меня сюда, в свои личные покои, и я… позволила. Потому что когда он поднял меня на руках из остывающей воды, а я, прижавшись лицом к его мокрой рубахе, уловила запах кожи, льда и чистого, животного утомления, протестовать не пришло даже в голову. Было только одно ясное, усталое знание: проснусь не на камне.
Так и вышло.
Я медленно, чтобы не скрипеть мыслями, приоткрыла один глаз, потом второй. Над головой не сияющие сталактиты, а тёмный, тяжёлый бархат балдахина, расшитый россыпью серебряными звёздами. Чужие созвездия, нарисованные по чужому небу. Но почему-то уже не вызывавшие острой, режущей тоски. Они просто были. Как и он. Как и я здесь.
Я лежала спиной к нему, и там, где его голое предплечье касалось моей лопатки, исходил тот самый, едва уловимый холодок. Не дискомфортный, а знакомый, призрачное дыхание его дара, его сути, проступавшее даже сквозь сон. Это напоминало: рядом не просто мужчина. Рядом сила, способная построить лестницу из ничего и раздавить горло одним взглядом.И этот холодок на моей раскалённой после сна коже был одновременно угрозой и обещанием. Ты в логове. Ты в безопасности. Ты в опасности.Два чувства сплелись в один тугой, неразрешимый узел где-то под рёбрами.
Мужское дыхание у моего уха сбилось с ритма, стало чуть глубже, осознанней. Он проснулся. Я почувствовала это не только по едва уловимому напряжению мощных мышц, прижатых к моей спине, но и по тому, как изменилась сама атмосфера вокруг. Воздух стал плотнее, заряженным вниманием. Его пальцы на моём боку чуть шевельнулись, не сжимая, а скорее... ощупывая реальность.
Я затаилась, мысленно приготовившись к броску, словесному или физическому. Ждала, что он скажет что-нибудь колкое, разольёт ледяную воду своего сарказма. Насмешливый комментарий о «дикарке на императорскую постель». Или короткий, глухой приказ, возвращающий всё на круги своя.