Но он молчал. Молчание тянулось, густело, пока в нём не начали звенеть собственные мысли. И что теперь? Доброе утро, дорогой? Или «кошечка, принеси тапки»?Где та грань, где кончается союзник по постели и начинается пленница-телохранитель? Я не знала правил этой игры. А Юля Ковалёва всегда ненавидела играть по незнакомым правилам.
А потом… его пальцы, длинные, от природы прохладные, но сейчас тёплые от совместного сна, медленно, почти неуверенно, провели бесконечно долгую линию вдоль моего позвоночника. От самого основания шеи, где пульсировала кровь, вниз, позвонок за позвонком, через дрожь, которую я не могла подавить, до того места, где заканчивалась спина и начинался пояс скомканной простыни.
Это был не жест страсти, не начало новой схватки. Это было что-то другое. Вопрошающее. Как если бы он, великий картограф, нащупывал береговую линию нового, неожиданного континента. И признавал его существование.
Всё моё тело, привыкшее ко всему, к ударам, к падениям, к его ледяным тискам, отозвалось на это прикосновение тихим, предательским трепетом где-то глубоко под рёбрами. Глупее всего было то, что мне это понравилось. Эта тишина. Эта странная, неоговоренная близость.
Рука остановилась у основания позвоночника. Дыхание за спиной замерло. И вдруг я почувствовалаего взгляд, тяжелый и пристальный, на своей спине, будто он видел сквозь ткань и кожу каждую мысль, пронесшуюся у меня в голове. Я медленно, преодолевая внезапную слабость, повернулась на спину. Простыня зашуршала, мир наклонялся.
В тот же миг он двинулся следом, его тело, большое и тёплое, накрыло моё, опершись на локти по бокам от моей головы. Я оказалась в ловушке, зажатая между ним и матрасом. И встретилась с его глазами, теперь смотрящими на меня сверху вниз.
В них не было насмешки. Не было привычной ледяной брони или хищного огня. Была усталость. Та самая, что я видела на шпиле после краха Виктора. И что-то ещё. Тихое, Неприкрытое. Нежное. Его рука, лежавшая теперь на моем животе, не двигалась. Он просто ждал. Ждал моего первого слова, первого движения в этой новой, хрупкой реальности после.
Сердце заколотилось где-то в горле, глухо и гулко. Я подняла руку, движение далось с неожиданным трудом, и кончиками пальцев коснулась его щеки. Кожа была гладкой, прохладной, с легкой щетиной. Аррион прикрыл глаза на миг, будто этот простой жест был сильнее любого магического удара.
— Доброе утро, Ваше Ледяное Высочество, — выпалила я голосом, сиплым от сна, — Не желаете чаю? Или чтобы вашу фамильную драгоценность в виде меня сдали обратно в сейф?
Уголок его губ дрогнул. Потом дрогнул ещё раз, и на его лице, впервые без намёка на скрытность, иронию или расчёт, расцвела настоящая, медленная, немного сонная улыбка. Не привычный холодный изгиб, а что-то тёплое и беззащитное, от чего у меня внутри все перевернулось. Он даже тихо фыркнул, и его грудь, прижатая к моей, вздрогнула от этого почти неслышного смеха.
— Желаю, — проговорил он низко, его голос был хриплым от сна, — Только не чаю.
Он наклонился так близко, что наши дыхания смешались. Мой выдох — тёплый, сонный, встретился с его вдохом, прохладным. Получилась странная, новая смесь: половина — я, половина — он, и это было уже наше общее, влажное, тёплое пространство, в котором исчезали понятия «ты» и «я». В этом пространстве пахло кожей, сном, чем-то металлическим от его дара и простой человеческой усталостью. Я задержала дыхание на миг, чувствуя, как этот общий воздух входит в мои лёгкие, обжигает их изнутри и кружит голову, не от нехватки кислорода, а от простой, невозможной близости.
Его губы, уже коснувшиеся моих, оторвались на сантиметр. В синеве его глаз, в которую я сейчас могла бы провалиться, не было ни игры, ни иронии. Только абсолютная, пугающая ясность.
— Тебя.
И затем его губы снова коснулись моих. Мягко. Влажно. Нежно. Они были прохладными, но мгновенно согрелись от прикосновения. Он не впивался в поцелуй, а исследовал. Лёгкое движение, пауза, ещё одно, будто прислушиваясь к тому, как отзывается моя кожа, как вздрагивают ресницы. Его язык осторожно коснулся линии моих губ, не прося, а вопрошая, и я почувствовала солоноватый привкус его кожи.
Его большой палец коснулся моей щеки, медленно провёл по скуле к виску, и под этим прикосновением по коже пробежали мурашки, предательские, живые, против которых не было защиты.
И чёрт возьми, это было в тысячу раз опаснее любой его магии. Потому что от этого не хотелось уворачиваться. Хотелось приоткрыть губы, впустить этот медленный, исследующий жар глубже. Хотелось, чтобы этот палец не останавливался. Хотелось его.
И я ответила. Сначала лишь лёгким движением губ. Потом чуть сильнее, позволив своему языку коснуться его. Он почувствовал это, его дыхание, до этого ровное и сдержанное, оборвалось, стало глубже, горячее. Поцелуй изменился: стал увереннее, плотнее, но всё ещё сдержанным, как будто мы оба балансировали на острой грани, за которой уже не остановиться.
Когда мы разомкнулись, дыхание спуталось в один тёплый, влажный клубок между нашими лицами. Наши лбы соприкоснулись. Он смотрел на меня так близко, что я видела, как сузились его зрачки в синеве глаз, и в их глубине появилась та самая знакомая хитрая искорка.
— Знаешь, — прошептал Аррион, — Есть придворная легенда, что тот, кто разделит с императором первую ночь после великой победы… становится его талисманом. Навеки.
Я прищурилась, чувствуя, как предательская улыбка ползет вверх. Вот он, мой индюк. Не может просто помолчать в минуту нежности. Обязано ввернёт что-нибудь эдакое.
— Талисманом? — я изобразила глубокомысленную задумчивость, проводя пальцем по его скуле. — Это как? Меня надо будет носить на шее в виде кулона? Или поставить в тронном зале в позе «воинствующей победы»? Потому что я, предупреждаю, в позах стоять не люблю. Затекаю.
Уголок его рта дёрнулся.
— Я думал о чём-то более… функциональном. Например, личный оберег от скучных советов. Приманивает удачу и разбивает носы заговорщикам.
— Ага, понятно, — кивнула я с деланной серьёзностью. — Значит, я теперь живая помесь подковы на удачу, дробовика для вальяжного разбора полётов с заговорщиками.... и, что там ещё бывает у талисманов? Ах да, пугала для ворон? Или, — я прищурилась, — Тебе нужно что-то, что ещё и греть умеет? Потому что с твоей-то вечной мерзлотой, царь-птица, без обогревателя никак.
Он фыркнул, и его грудь, прижатая к моему боку, вздрогнула.
— Греть ты умеешь прекрасно, — пробормотал он, и его пальцы слегка впились мне в бедро. — До тлеющих угольков. И выше. А насчёт этого твоего... дробного разбора... — губы его тронула хитрая усмешка, — ...Ты уже провела несколько мастер-классов. И весьма убедительно. А вот насчёт пугала... — он наклонился, губы коснулись моей шеи, — ...Сомневаюсь. От тебя, кошечка, вороны разлетаются. А вот императоры наоборот.