Я хмыкнула, резко затягивая пояс на его халате, последний штрих в новой, импровизированной униформе. Глупый жест. Но в нём была своя логика: затянуть потуже, собраться, превратиться из того, кем была минуту назад, в то, что нужно сейчас.
— Охотиться, — выдохнула я, — Обороняться поздно. Он уже здесь. И убил нашу нить. Значит, выкуриваем. Лично.
Его губы, сурово сжатые в тонкую линию, дрогнули, выдавая не улыбку, а скорее, признание. Почти гордость. Та самая смесь восхищения и ужаса, с которым он смотрел на меня с первого дня.
— Мне уже начинать жалеть Зарека? — спросил Аррион, в его низком голосе звенела та же сталь, что и в моём.
Я прищурилась, чувствуя, как ярость внутри кристаллизуется в нечто острое, точное и почти весёлое.
— О да, — протянула я, и мои губы растянулись в оскал, который наверняка был уродлив и прекрасен одновременно. — От моего плана у него не только штаны спадут. Я лично позабочусь, чтобы зубы выпали. Все. Чтобы не мог больше шептать свои пакости в чужие уши.
Аррион фыркнул. Коротко, хрипло, почти против воли. Звук был похож на треск льда под тяжестью.
— Жестоко. Эффективно. Моя стратег, — кивнул он, и в его синих глазах мелькнуло то самое холодное восхищение, которое заменяло ему аплодисменты. — Тогда нам пора. Обсудим детали… лишения зубов.
Он развернулся, его пальцы сомкнулись на моём запястье уже не как на хватке, а как на союзническом рукопожатии перед боем, и потянул за собой, не к выходу, а вглубь апартаментов, через потайную дверь, что вела прямо в его кабинет.
— Иди. Прими душ, переоденься, — голос звучал уже откуда-то впереди, — Лира уже ждёт в твоих покоях. Позавтракай. Ровно через час — здесь. Когда будут факты, будем строить стратегию.
Дверь распахнулась, и нас обоих накрыло другим воздухом. Резким. Чистым. Неумолимым, как сам его хозяин. Его мир. Мир расчёта. Кабинет. Огромный, погружённый в полумрак, с громадным столом-цитаделью, заваленным картами и свитками, и высоким окном, в которое лился бледный, безжалостный свет утра, словно выискивая слабину в обороне.
Не останавливаясь, он провел меня через кабинет. Босые ноги ступали по ледяному паркету, по шкурам невиданных зверей, чья смерть теперь казалась незначительным эпизодом.Резкий поворот, рывок к другой двери, удар плечом, и створка отъехала, подставив нас под круглые глаза Лиры с подносом.
— Час, — сказал он, отступая в сумрак кабинета.
Дверь закрылась. Я осталась на пороге своих покоев под убийственно-красноречивым взглядом Лиры, в котором читался полный спектр человеческих эмоций от паники до бездонного любопытства. Её круглые глаза кричали без слов: «Боги! Она в его халате! Она ЖИВАЯ! И она… она вышла из ЕГО покоев на рассвете! Он её не ЗАМОРОЗИЛ?!»
Мысленно фыркнула. Живая-здоровая. Никакой ледышки. Он, конечно, умеет веять холодом, как открытая морозилка, но это фигня. Меня мама в тридцатиградусный мороз в школу отправляла, в сапогах на три размера больше, чтобы носки теплые надеть можно было. По сравнению с этим его королевский взгляд, просто прохладный осенний ветерок. Так что расслабься.
Я стянула с себя халат. Тяжелый шелк соскользнул с плеч, оставив кожу ощущать контраст: память о тепле его тела и утреннюю прохладу комнаты. Шагнула вперед, к центру, к Лире, к душу, к еде, к нормальности. Первым делом — найти этот чертов душ и смыть с себя следы ночи: пепел, пот, ледяную крошку и это странное, липкое чувство… чего? Нежности? Это слово казалось тут таким же чужеродным, как единорог на гобелене. Пусть будет — следы битвы. Да, так нейтральнее.
Воздух в покоях пах свежестью, травами и чем-то съедобным — теплым, манящим, таким далеким от ледяного металла тревоги, что все еще звенел в висках. Но у меня был план. Четкий, как удар по лапе-груше: Душ. Одежда. Завтрак. Кабинет. Простые, ясные пункты, за которые можно было ухватиться, как за поручни в метро на полном ходу, когда мир качается и плывет куда-то в сторону хаоса.
Лира, до этого застывшая как испуганный кролик при виде орла (орлом, ясное дело, был Он, вышедший из моей комнаты), наконец вышла из ступора. И не просто вышла — взорвалась.
— Юля! Боги всех миров, малые и великие, наконец-то! Где вы пропадали?! Я стучалась, звала, сначала подумала, вы снова по водостокам полезли... — её взгляд упал на халат в моих руках, на мою измятость, на синяк у ключицы, и в её голове, видимо, с грохотом сложилась картина. Та самая, от которой у порядочной девушки должны были загореться уши. У Лиры загорелось всё — лицо, шея, даже уши под чепцом, кажется, дымились.
— Ой! То есть… прошу прощения… я не… — она замялась, её пальцы судорожно теребили край фартука, буквально раздирая шов между врождённой вежливостью и неистребимым, звериным желанием всё выспросить, — Я стучалась! Вы не отвечали! И он выходил… от вас… и вы… — она сглотнула, решившись на самое страшное, — Он хоть ноги-руки вам не отморозил? В прямом смысле? А то он иногда, когда гневается, у горшков с геранью лепестки отмораживает…
Я мысленно представила мрачного императора, целенаправленно вымораживающего невинные цветы в горшках, и едва не фыркнула. Картинка была до того идиотской.., весь двор в ужасе замирает, а он методично обходит подоконники, сея иней и ботаническую панику, эта вопиющая картина на миг перевесила всю серьёзность утра. Отличный способ поддерживать дисциплину, ничего не скажешь. Страх божий и вечная мерзлота в одном флаконе.
— Успокойся, Лир, — сказала я, и в голосе моём прозвучала непроизвольная, усталая улыбка. Лира была как глоток родного, пыльного воздуха московского подъезда в этой каменной западне. — Никуда не делась. Просто… провела расширенное ночное совещание по вопросам стратегической координации и межличностных коммуникаций. В горизонтальном положении. С применением нестандартных тактик и элементов акробатики.
Лира ахнула, звук был полон такого красноречивого ужаса и восхищения, что не требовал перевода. Её глаза, круглые от ужаса и дикого любопытства, бегали от моего лица к синяку на ключице, до халата в моих руках. Она открывала рот, закрывала, губы дрожали, а пальцы так яростно теребили фартук, что шелк вот-вот должен был разойтись с трагическим шелестом. Я склонила голову набок и прищурилась.
— Ну? Выкладывай, Лирочка. Я вижу, тебя распирает от вопроса, который даже произнести страшно. Давай, пока я в благодушном настроении после ночи на крыше.
Она сглотнула, и её кадык судорожно дёрнулся, как у напуганной птички. Отчаянно глядя куда-то себе под ноги, будто на полу была начертана спасительная подсказка, она прошептала:
— Это… ваша «акроба-батика», — вдруг выдавила она из себя, коверкая непривычное слово так, будто оно было горячей картошкой, — Она… была с… с Его Величеством? — и тут же вся побагровела, поняв, что сформулировала это как-то совсем уж по-деревенски, и судорожно замахала руками. — То есть не «акроба-батика», а… ну… как вы сказали… Элементы! Элементы были с… с ним?