Аррион молча отступил от ларца, сделав жест рукой, как бы говоря делай что хочешь. Крышка открылась с пыльным, протестующим вздохом. Запах ударил в нос, нечто больше, чем лаванда и воск. Запах законсервированного времени. Слабое эхо духов, которые уже не носят, и бумаги, которая никогда не пожелтеет от солнца.
Внутри лежал не просто «хлам». Лежала история его не-императорства. Небрежно скомканные шёлковые шарфы цвета, который он сейчас никогда бы не надел — ядовито-салатовый. Пара перчаток с оторванной жемчужиной. Свиток с явно юношескими, вычурными стихами (я мельком увидела рифму «любовь — морковь» и поспешно отвернулась). Засохший цветок, приплюснутый между страницами толстой книги. И на самом верху, как насмешка, полумаска из чёрного бархата...,а под ней маленькая, грубо вырезанная из дерева фигурка единорога. У единорога был криво приклеенный серебряный рог (явно отломавшийся и починенный) и один глаз больше другого. Он смотрел в космос с глуповатым, безумным оптимизмом.
Я взяла маску. Бархат был потёртым на сгибах, но вышивка... Вышивка была детской, неумелой. Кривые серебряные звёзды, одна больше другой, лучи растопырены в разные стороны, будто звезда чихнула. Рука ребёнка или очень неуверенного в себе юноши. Это не было красиво. Это было трогательно. И от этого невыносимо личное.
Я позволила ткани скользнуть между пальцев, а другой рукой подняла единорога за рог, поймав его взгляд в зеркале. В нём читалась готовая колкость, защитная насмешка, но также и мгновенная паника: «Нет, только не это!Положи. На место. Сейчас же.».
«Так вот оно что, — промелькнуло у меня в голове с внезапной, ослепительной ясностью, — Вот откуда вся эта единорожья эпидемия. Не придворный декоратор, не дань моде. Личная, детская причуда. Он не просто хранил эту нелепую штуковину. Он её... лелеял. Чинил рог. И теперь из-за этого уродца все гобелены и потолки в этой каменной коробке усыпаны их блестящими мордами. И, боже правый, он наверняка этому страдальцу имя давал. И теперь это имя, должно быть, выбито где-нибудь на гербе мелким шрифтом. Или вышито золотом на том самом гобелене в тронном зале, где единорог похож на лошадь с острым похмельем.»
Мне вдруг дико захотелось рассмеяться. Не над ним. Над всей этой абсурдной цепочкой: кривой деревянный конёк, имперский указ «о красоте и благородстве рогатых», тонны шёлка и золота на вышивку их морд по всему замку. Это было трогательно. Неловко. Как мои первые боксёрские бинты, завязанные криво-косо. И от этого так по-человечески понятно, что даже как-то... согревало.
— Был красавчиком? — спросила я, потыкав пальцем в самую корявую звезду на маске. — Или, может, ценителем прекрасного? — я легонько тряхнула деревянной фигуркой, и единорог задребезжал, словно смеясь над всем миром.
Он наконец обернулся, привычно приподняв подбородок в жесте превосходства, но в его глазах не было ностальгии, лишь сухая, отстранённая ирония к самому себе того времени. И этот жест теперь выглядел не как власть, а как попытка отгородиться, за которой явственно проступала досада.
— Был мальчишкой, который пытался быть загадочным, а вышло просто смешно,— он быстрым движением забрал у меня единорога и швырнул его обратно в ларц, где тот звякнул о дно. — И у которого был дурной вкус в сувенирах. Делай, что должна. Без сентиментов.
«Без сентиментов», — мысленно повторила я, глядя, как он, хмуря брови (от смущения, а не от гнева, я уже научилась это различать), отворачивается к табурету, — Отлично. Значит, будем работать с фактами.
Факт первый: у императора в детстве был кривой единорог, которому он явно дал имя и чинил рог. Факт второй: ему до сих пор стыдно за это, и он милый, когда хмурится, пытаясь это скрыть. Факт третий и основной: сейчас этого милого, смущённого владельца кривого единорога надо сделать бледным и разбитым, как ту фигурку, что он только что зашвырнул в угол ларца. Рога ломать, конечно, не буду (пока что), но фигас под глазом — святое дело.
Приступаем.
Взяла первую кисть — плоскую, щетину пошире, для основы. Осмотрела его лицо при свете лампы. С чего начать? С главного. С цвета живой плоти, который нужно убить. С белил. Окунула кисть в густую, холодную пасту. Порядок действий ясен. Сначала — основа. Отсечь всё лишнее. Прикоснулась кистью к его виску.
— Холодная, — констатировал Аррион, не двигаясь.
— А под твоей кожей... будто кипит лёд, — поправилась я, растягивая прохладный крем. — Знаешь, как замёрзшее озеро перед тем, как треснуть? Всё тихо, всё холодно, а внутри — давление. Это твоя магия так нервничает?
— Это не магия, — пробурчал он. Голос был низким, прижатым к земле, почти стыдливым. — Это я. Мои нервы. Последний раз мне что-то рисовали на лице, когда мне было семь. Зелёный дракон на детском празднике. Кончилось истерикой нянек и ванной со льдом.
Я фыркнула, но не отвлеклась. Взяла тонкую кисть для теней. Чтобы нанести её правильно, мне пришлось встать ещё ближе, между его коленями, почти касаясь его грудью. Мой взгляд скользнул по его лицу. Я видела всё: мельчайшие морщинки у глаз, не от возраста, а от привычки щуриться, оценивая; идеальную линию носа, которую в его мире, наверное, считали аристократической; упрямый изгиб губ, сейчас плотно сомкнутых, будто сдерживающих не то вздох, не то проклятие. Его дыхание, ровное и глубокое, обжигало кожу на моём запястье.
Работа требовала концентрации. Абсолютной тишины в голове. Но тишина сейчас была другой, не пустой, а густой, заряженной, как воздух перед грозой, когда каждая молекула трещит от статики. Наполненной тем, что он только что сказал. И тем, что я о нём теперь знала.
«Ну что ж, — подумала я, ощущая под пальцами напряжение его кожи, — Раз уж пошла такая пьянка…»
Кисть двигалась почти сама, а где-то на задворках сознания, в той самой тёмной кладовке памяти, куда я редко заглядывала, зрело воспоминание. Не картинка, а клубок ощущений: запах школьного туалета, едкий вкус страха на языке, липкость размазанной туши на щеках.
— Знаешь, — начала я, и мой голос в этой особой тишине приобрёл странную, доверительную мягкость, — В первый раз в жизни я накрасилась не для праздника. А для драки. Мне было десять.
Под кистью его кожа оставалась неподвижной, но я почувствовала, как его взгляд, до этого рассеянно блуждавший где-то в отражении, резко сфокусировался на моих руках. Не на лице в зеркале. На моих пальцах, держащих кисть. Внимание. Острое, живое, снятое с внутренних переживаний и перенесённое на меня.
— Одноклассник, здоровенный, как молодой бык, сказал гадость про мою сестру, — продолжала я, смешивая на палитре синий и фиолетовый для «синяка». — Я знала, что не смогу его победить. Но думала… если буду выглядеть страшнее…
Его дыхание, до этого ровное и неглубокое, замерло на вдохе. Будто он сам, на миг, перестал дышать, слушая. Потом выдохнул, медленно, с лёгким, едва слышным свистом сквозь сомкнутые зубы. Звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду.
— Я стащила у сестры тушь и ярко-алую помаду. В школьном туалете разукрасила себя. Полосы на щеках, как у дикаря с картинки. Тушь размазала под глазами. И губы — кроваво-красные. Я думала, выгляжу как воин-амазонка. Как Зена — королева воинов, мой детский кумир. Я даже попыталась изобразить её боевой клич, но вышло хрипло и нелепо, потому что боялась, что услышат из соседней кабинки.