Сама чаша нравилась мне не больше, чем раньше. Она могла быть прекрасной, изысканной, но она была такой легкой на вес, что все ее золото, расплавленное в тигле, вряд ли потянуло бы на трехзначную цифру. Но Раффлс сказал, что он вообще не собирается ее плавить!
— Украсть эту чашу значило нарушить законы страны, Кролик. Это ерунда. Но уничтожить ее было бы преступлением против Бога и против Искусства; да пусть меня посадят на шпиль больницы «Сент-Мэри абботс», если я пойду на это!
Ну что на это скажешь! Нормальному человеку оставалось только пожать плечами и похвалить такую шуточку. А она казалась все остроумнее из-за газетных сообщений, в которых Раффлса описывали как красивого молодого человека, а его сообщника — как человека постарше, с внешностью порядочного мерзавца и вообще проходимца.
— Довольно точно нас характеризуют, а, Кролик? — ликовал Раффлс. — Но чему никто из них не отдает должное, так это моей дорогой чаше. Взгляни на нее, нет, ты только взгляни! Видел ли ты когда-нибудь такое богатство и такую чистоту линий? Святая Агнесса, должно быть, здорово страдала, но может, это и стоило того, чтобы войти в века в обрамлении великолепной эмали на таком золоте?! А история этой чаши? Подумать только, ей ведь почти пятьсот лет, она принадлежала Генриху VIII, Елизавете и многим другим! Кролик, пожалуйста, когда меня кремируют, помести мой пепел в эту чашу и закопай нас вместе глубоко в землю!
— Ну а до того?
— Она — радость моего сердца, свет моей жизни, восторг моих очей.
— Но если ее заметят другие очи?
— Этого не должно быть, и этого не будет!
Раффлс выглядел бы совершенно нелепо, если бы не был так искренен. Он искренне ценил красоту в любом ее проявлении, и ни о какой нелепости в его поведении не могло быть и речи. К тому же восхищение Раффлса этою чашей было, как он сам заявлял, совершенно бескорыстным, поскольку обстоятельства не позволяли ему испытать радость даже заурядного коллекционера: продемонстрировать свое сокровище друзьям. Однако в самый разгар этого помешательства здравый смысл вдруг вернулся к Раффлсу — так же внезапно, как покинул его в Золотой комнате.
— Кролик! — воскликнул он, отшвыривая газету. — У меня есть идея, которая придется тебе по сердцу. Я знаю, куда ее деть.
— Ты имеешь в виду чашу?
— Да.
— Поздравляю в таком случае.
— Благодарю.
— С выздоровлением.
— Премного благодарен. Но тебе все это так не нравится, Кролик, что я, пожалуй, не скажу тебе до тех пор, пока не сделаю то, что задумал.
— Как раз будет вовремя, — сказал я.
— В таком случае тебе придется отпустить меня на часок-другой погулять под покровом сегодняшней ночи. Завтра воскресенье, во вторник юбилей, и старина Теобальд возвратится как раз накануне.
— Возвратится он или нет, значения не имеет, если ты собираешься гулять так поздно.
— Не очень-то поздно. А то они закроются. Нет-нет, никаких вопросов. Иди и купи мне большую коробку печенья у «Хантли и Палмер». Любой сорт, какой тебе понравится, но это должно быть их производство и самая большая из имеющихся у них коробок.
— Но Раффлс?..
— Никаких вопросов, Кролик, делай свое дело, а я буду делать свое.
Ловкость и удача всегда с нами — вот все, что я мог прочесть на его лице. Этого мне было достаточно, и за четверть часа я справился с его необычным поручением. Раффлс сразу же открыл коробку и высыпал на ближайший стул все печенье.
— Теперь газеты!
Я подал ему кипу газет. Он как-то смешно попрощался с чашей, завернул ее в одну газету, потом еще в одну и проделывал эту операцию до полного заполнения коробки.
— Теперь оберточную бумагу. Совсем не хочу, чтобы меня приняли за рассыльного из бакалеи.
Когда мы завязали шпагат и обрезали концы, сверток оказался достаточно аккуратным; труднее было экипировать самого Раффлса так, чтобы даже привратник не узнал его, если вдруг столкнется с ним. Солнце еще не село, но Раффлс должен был идти; узнать его было невозможно.
Он отсутствовал, наверное, с час. Вернулся уже почти в сумерках, и мой первый вопрос был о привратнике. Уходя, Раффлс не вызвал у того никаких подозрений, а когда возвращался, сумел и вовсе его избежать, так как вошел через другой вход и прошел по крыше. Можно было вздохнуть с облегчением.
— А что ты сделал с чашей?
— Сдал ее.
— За сколько?
— За сколько? Дай подумать. Так, я пару раз брал кеб, шестипенсовик заплатил за посылку, еще двушку — за уведомление. Да, она стоила мне ровно пять фунтов восемь пенсов.
— Стоила тебе? А что ты за нее получил, Раффлс?
— Ничего, старина.
— Ничего?!
— Ни цента.
— Неудивительно. Я никогда не думал, что за нее можно что-то получить. Я тебе сразу так и говорил, — раздраженно сказал я. — Но что же ты, черт возьми, с ней сделал?
— Отправил королеве.
— Да ну!
Жуликом можно быть разным. Раффлс, с тех пор как я с ним познакомился, всегда был вполне определенного типа жуликом, но сейчас передо мною стоял просто какой-то шалун, великовозрастный шалун, полный озорства и проделок.
— Да, я отправил ее сэру Артуру Виггу для передачи Ее Величеству с уважением от верноподданного вора, если уж тебе так хочется, — сказал Раффлс. — Я побоялся, что Главное почтовое управление слишком высоко оценит посылку, если я адресую ее прямо королеве. Ну вот я и поехал с ней на почту и отправил посылку, к тому же с объявленной ценностью и с уведомлением. Если уж что делать, так делать как следует.
— Да какого черта тебе понадобилось вообще это делать? — простонал я.
— Дорогой Кролик, нами уже шесть десятилетий правит королева, самая лучшая из возможных монархов. Сегодня весь мир использует возможность, чтобы еще раз засвидетельствовать этот факт. Каждая нация преподносит ей лучшее, что у них есть, каждый общественный класс как-то отмечает это — кроме нашего. Все, что я сделал, — это снял хоть один упрек в адрес нашей братии.
Тут я, проникнувшись настроением Раффлса, встал, поблагодарил его за то, что он всегда был и будет истинным джентльменом, и пожал его мужественную руку; правда, кое-какие сомнения у меня все еще оставались.
— А если они нас выследят? — спросил я.
— Да не много-то выследишь по коробке для печенья от «Хантли и Палмер», — ответил Раффлс. — Поэтому я и послал тебя за ней. И потом, я ни слова не написал ни на каком листке бумаги, по которому нас могли бы вычислить. Я просто напечатал пару-тройку слов на чистой открытке (еще полпенни), которую можно купить в любом почтовом отделении нашего королевства. Нет, старина, единственной реальной опасностью было Главное почтовое управление, я там даже сам засек одного детектива, и у меня сразу во рту пересохло. Итак, Кролик, если ты не возражаешь, — виски и сигареты для двоих!
Спустя минуту мы уже чокались.
— За королеву, — сказал Раффлс, — и да хранит ее Господь!