– Слушай сюда, – сказал он. – В дневные часы можно снять гостиничный номер со скидкой. Я зарезервировал один такой номер. Они пришлют мне счет.
– Если мы встречаемся, чтобы выпить, откуда ты знаешь, что дело дойдет до гостиничного номера?
– А это от тебя зависит. Ключи от номера будут у бармена. Сунешь ему пятерку, получишь конверт.
– На чье имя конверт?
– Не на безупречное же имя Ситрин.
– Может быть, на имя Кроули?
– А-а, старик Кроули, наш латинист. Помнишь, «Est avis in dextra melior quam quattuor extra»?
– Еще бы. «Лучше птица в пятерне, чем четыре в небе».
На другой день мы с Ренатой пошли посидеть в полутемный полуподвальный бар. Я дал самому себе клятву: последний раз! И подвел под свой идиотский поступок солидную теоретическую базу: мы не можем выпрыгнуть из Истории, она вертит нами как хочет. История определила, что только объятия позволяют мужчине и женщине познать друг друга. Вдобавок мне не терпелось выяснить, действительно ли Рената – моя судьба и живет ли в ней истинно юнгианская душа. Мне достаточно одного прикосновения, одного касания, так как женщины действуют на меня непостижимым образом. Я либо возбуждаюсь, либо заболеваю. Третьего не дано.
День выдался хмурый. С неба сеял дождь. Но ненастье искупалось свиданием. Рената пришла в пластиковом плаще, испещренном красными, белыми и черными полосами на манер дизайна Ротко. В этом блестящем негнущемся плаще она и сидела не расстегиваясь в дальней кабинке, куда отвел нас официант. Широкая шляпа с загнутыми полями довершала ее наряд. Пахнущая бананами губная помада на ее прелестном ротике подходила к ротковской полосе на плаще. Говорила Рената невпопад и мало, зато много смеялась и вскоре стала совсем бледной. Свеча в бокале, обернутом какой-то сетчатой тряпицей, бросала неяркий свет. Прошло минут двадцать, и Рената опустила голову. Лицо ее странно округлилось. Я не мог поверить, что та женщина, которую описывал Шатмар – жизнедеятельная, опытная, – побледнеет как луна в три часа ночи, после четырех порций мартини. Сначала я подумал, что она притворяется застенчивой из уважения к мужчине много старше ее. Но потом увидел, что на лбу моей спутницы выступил холодный пот и глаза, казалось, умоляли меня что-нибудь сделать, чем-нибудь помочь. До этого момента все было dejà vu, как повторение пройденного, однако сейчас я почувствовал жалость к этой молодой женщине, которой вдруг стало плохо. Я сообразил, почему Алек выбрал это питейное подземелье. Обстановка здесь буквально толкала к интимной близости. «А ты что, против?» – стучало в голове. Нет, не против, но сколько же глупости в этом «не против». Потребность любить – непосильное бремя. Если бы во Франции узнали, что я прошептал «Вот она, судьба!», как только раскрылись двери лифта, меня вежливо попросили бы вернуть орден Почетного легиона. Наиболее конструктивное объяснение происходящему подсказывал Платон: «Эрос использует мои желания, чтобы придать мне мудрости». Объяснение замечательное, философическое, но вряд ли сколько-нибудь верное (хотя бы потому, что мой Эрос угасает). Если у меня должно быть нарицательное имя, если я попал в орбиту действия сверхъестественных сил, то имя это не Эрос, а зороастрийский Ариман, властелин тьмы. Так или иначе, но пора было вытаскивать Ренату из этой дыры.
Я подошел к стойке бара и втиснулся между посетителями. В другое время эти люди были бы обычными выпивохами, но сейчас их глаза казались иллюминаторами и смотрели на меня с нескрываемым укором. Подошел бармен. Между костяшками пальцев левой руки у меня была зажата свернутая пятерка, как велел Алек. Я спросил у бармена, нет ли у него конверта на имя Кроули. Он тут же выхватил купюру. Такой ловкостью отличается обслуга в больших городах.
– Какое, говоришь, имя?
– Кроули.
– Нет у меня никакого Кроули.
– Должно быть. Посмотрите еще раз, если не трудно.
– А как тебя зовут, приятель? Подскажи.
– Чарли, – выдавил я.
– Чарли, говоришь? Ага, может быть, этот – ЭС-И-ТЭ-ЭР-И-ЭН?
– Не кричите! Я знаю, как пишется мое имя, – сказал я, задыхаясь от злости.
«Долболоб Шатмар! Вечно что-нибудь перепутает. Ну а я-то хорош, доверяюсь ему».
Кто-то сзади дернул меня за рукав. Я обернулся и увидел улыбающуюся женщину средних лет – полноватую, высокогрудую, курносую. Она вопросительно глядела на меня, молча признавая, что годы изменили ее. Но чтобы так измениться?
– Слушаю вас.
– Не узнаешь? А ты все такой же, Чарли.
– Никогда не знал, почему в барах экономят электричество.
– Наоми, твоя школьная подружка.
– Наоми Лутц?!
– Как хорошо, что я тебя встретила!