Впоследствии то же самое с ужасающей предсказуемостью повторялось несколько раз. Но меня можно простить хотя бы за то, что я хотел приобщиться к красоте.
И вот теперь Рената, в своей шубке, в своей замечательной мягкой фиолетовой шляпе, стянутая многоцветными шелками, высадила меня у здания муниципалитета. Ее клиентка, корпулентная особа в поплиновом пальто в горошек, пропела: «Чао, пока!» Я стоял перед стеклянно-бетонным небоскребом, перед незначительной скульптурной работой Пикассо из железок и жестянок – не произведение искусства, а только символ, идея искусства. Как похоже, подумал я, на другие идеи, которыми мы живем: не яблоко, а идея яблока, помологическая реконструкция того, что некогда было яблоком; не мороженое, а идея мороженого, вещество, напоминающее о чем-то вкусном, приготовленное из заменителей – крахмала, глюкозы, других химикатов; не секс, а идея секса или воспоминание о нем. Так и со всем остальным – с чувствами, верованиями, творениями. Размышляя на эту тему, я поднимался в лифте, желая узнать, что хотят от меня в суде, где бродят призраки равенства перед законом. Двери лифта открылись, но восклицания «Вот она, судьба!» не последовало. Либо Рената выполнила заказ, либо голосу надоело говорить.
В конце длинного широкого светло-серого коридора, у входа в зал заседаний, стоял мой адвокат Форрест Томчек и его младший партнер Билли Строул, два честных на вид обманщика. Согласно Шатмару (тому самому, кто не способен запомнить даже такое простое имя, как Кроули), мои интересы в суде представлял лучший чикагский юрист.
– Но почему я не чувствую в Томчеке надежной опоры? – спрашивал я.
– Потому что ты критикан, неврастеник и последний дурак, – отвечал Шатмар. – В этой области права никто не пользуется таким уважением и влиянием. Один из самых авторитетных людей в адвокатской братии. Они образуют своего рода клуб, ходят друг к другу в гости, играют в гольф, летают развеяться в Акапулько. К Томчеку коллеги прислушиваются. Он всегда даст верный совет насчет гонораров и налогов – понял?
– Ты хочешь сказать, что эти типы изучают мои налоговые декларации, а потом решают, как лучше меня ободрать?
– Господи! – вскипел Шатмар. – Держи свое мнение при себе. – Его взбесило мое неуважение к его профессии. Я согласен, что должен сдерживать свои чувства. Я пытался быть почтительным с Томчеком, но мне это плохо удавалось. Чем сильнее я старался угодить ему, соглашался, поддакивал, тем большим недоброжелательством ко мне он проникался. Короче, Томчек вел в счете, за что я платил ему чудовищный гонорар.
С Томчеком, как я уже сказал, был Билли Строул, его партнер. «Партнер» – какое это удивительное, многозначное слово. Партнеры составляют особую категорию людей.
Строул, круглолицый и бледный, держался как заправский юрист. Он носил длинные волосы, оглаживал их тяжелой белой ладонью и закладывал за уши. Кончики пальцев у него загибались назад. Волосы до плеч, а сам – хам хамом. Я хорошо знаю хамов.
– Какие новости? – спросил я, подойдя к ним.
Томчек обнял меня за плечи.
– Беспокоиться не о чем, – сказал он. – Урбанович наконец выбрал время, чтобы встретиться с обеими сторонами.
– Хочет поскорее закончить дело. Считает себя мастером переговоров, – вставил Строул.
– Слушай внимательно, Чарли. Урбанович будет придерживаться тактики запугивания, угрожать, чтобы принудить тебя к соглашению. Не паникуй, не поддавайся. Мы обеспечили тебе безукоризненную позицию.
Я смотрел на складки здорового, чисто выбритого лица Томчека. Дышал он по-мужски, через рот. Я чувствовал его кисловатое дыхание, его запах почему-то ассоциировался у меня с запахом тормозной жидкости на старых трамваях, с обменом веществ, с мужскими гормонами.
– Больше уступать я не намерен. Это ни к чему не ведет. Как только я выполняю ее требование, она тут же выдвигает новое. С времен Линкольнова манифеста об освобождении рабов в нашей стране ведется тайная война за восстановление рабства.