Услышав мое замечание, Томчек и Строул удивленно переглянулись.
– Хорошо, наметьте границу, за которой ни шагу назад. Остальное предоставьте нам, – сказал Строул. – Ваша Дениза и своего адвоката мытарит. Пинскеру не нужна стычка. Он заинтересован только в деньгах. И ему не нравится, что она обращается за консультацией к Швирнеру. С ее стороны это неэтично.
– Терпеть не могу Швирнера! – в сердцах воскликнул Томчек. – Если бы я мог доказать, что этот сукин сын трахает истицу и вмешивается в мое дело, ему бы не поздоровилось. Я бы его на Комиссию по этике вытащил!
– А что, Швирнер все еще встречается с бывшей женой мистера Ситрина? Он же только что женился.
– Ну и что из того, что женился? Он по-прежнему таскает эту сумасшедшую бабу по мотелям. Стратегические планы в постели разрабатывает. А она потом донимает ими Пинскера. Тому тоже несладко приходится… Эх, если бы достать этого прохвоста Швирнера!
Я молчал и, казалось, вообще не слышал, о чем они говорят. Томчек хотел, чтобы я предложил нанять частного детектива – собрать компромат на Швирнера. Мне вспомнился фон Гумбольдт Флейшер и Скаччиа, частный сыщик. В таких делах я не участник.
– Надеюсь, вы обломаете Пинскеру крылья, – сказал я. – Не давайте ему клевать мою печень.
– Нет, он терзает жертву только на сессии. А на переговорах – тише воды ниже травы, – успокоил меня Томчек.
– Все равно он скотина, – возразил я.
Адвокаты молчали.
– Зверюга, людоед.
Моя настойчивость не понравилась Томчеку и Строулу. Как и Шатмар, они ревниво оберегали свою профессию от нападок.
Поскольку Томчек молчал, уламывать придиру Ситрина пришлось его партнеру и помощнику.
– С Пинскером тяжело бороться, – осторожно и отстраненно заметил Строул. – Сильный противник, хороший боец.
Понятно, они не хотят, чтобы я критиковал законников. Пинскер – их поля ягода. А кто, собственно говоря, я? Мимолетная, призрачная, высокомерная, эксцентричная личность. Эти двое не одобряли мой стиль поведения и жизни. Они его отвергали. С другой стороны, почему я должен им нравиться? Я постарался посмотреть на себя с их точки зрения и остался доволен. Меня словно озарило. Может, эти внезапные озарения – результат метафизических перемен во мне? Под влиянием Штейнера я теперь редко думал о смерти по старинке, как о чем-то ужасном. Меня не страшили ни удушливая могила, ни века вынужденного тоскливого забвения. Напротив, я часто испытывал необыкновенную легкость, словно на головокружительной скорости несся на невесомом велосипеде по дорогам звездных миров. Иногда мне удавалось увидеть себя с поразительной объективностью, как объект среди других объектов физической реальности. Настанет день, когда этот объект перестанет двигаться и душа покинет бренное тело.
Мы стояли в коридоре, три обнаженных эго, три существа, находящихся на низшей ступени сознания. В былые времена «я» прикрывалось одеждами положения, человек принадлежал к знати или простонародью, держался и выглядел соответственно. Теперь у человека нет защитной оболочки, он голый, его «я» томится и страдает. Я понял это со всей очевидностью и пришел в восторг.
Так чем же я был в глазах этих двоих? В лучшем случае чудаком, диковиной. Чтобы набить себе цену, Шатмар расхваливал меня напропалую. Советовал заглянуть в справочники и прочитать о моих премиях, ордене Почетного легиона и наградах клуба «Зигзаг». Говорил, что для них большая честь иметь такого клиента. Естественно, что они невзлюбили меня еще до нашего знакомства. Суть их отношения ко мне случайно выразил сам Шатмар, выкрикнув в минуту гнева: «Ты поц с пером, вот ты кто!» Это показалось ему недостаточным, и он крикнул еще громче: «Не знаю, с пером ты или нет, но все равно поц»! Но я не обиделся. Его выражение показалось мне непревзойденным, и я рассмеялся. Мне вообще можно сказать что угодно и назвать меня как угодно, если это хорошо сказано. Таким образом, я знал, что думают обо мне Томчек и Строул. Со своей стороны они вдохновили меня на интересную мысль. История сотворила в Соединенных Штатах нечто новое, невиданное в человеческой цивилизации, а именно бесчестность в сочетании с самодовольством и двуличие в сочетании с честью. Америка всегда кичилась своей высокой моралью и прямотой, она была образцом для остального мира и, похоронив само понятие лицемерия, жила по новым понятиям об искренности. Посмотрите на Томчека и Строула. Они принадлежат к почетной престижной профессии. Эта профессия держится на высоких стандартах, и все шито-крыто, пока на сцену не выйдет какой-нибудь немыслимый дуролом, который даже собственную жену не может держать в узде, сумасшедший, обладающий способностью складывать слова, и не начнет сеять семена сомнения, заявляя, что в этой профессии не все чисто. Я приносил запашок старомодного обвинения. С моей стороны это было абсолютно антиисторично, надеюсь, понимаете, что я имею в виду. Отсюда косой затуманенный взгляд Строула. Он словно прикидывал, сколько пакостей по закону или вразрез с законом он может мне сделать, если я начну брыкаться. Берегись! Если что, разделает меня, как мясную тушу, разрежет на мелкие кусочки юридическим резаком. У Томчека, напротив, взгляд не затуманился. Томчек смотрел прямо и открыто, ибо глаза у Томчека никогда не выражали его глубочайших убеждений. И я целиком зависел от этой пары прохиндеев. Мне заслуженно достались такие адвокаты. Справедливость требует, чтобы я платил за то, что выставлял себя невинным ягненком, ищущим защиты у людей с нечистым сердцем, искушенным в делах нашего падшего мира. И чего же я достиг, предоставив другим заниматься делами падшего мира? Гумбольдт носил звание поэта, когда уже давно перестал им быть. Я делаю почти то же самое, поскольку был достаточно осмотрителен и практичен, чтобы отрешиться от земных забот. Можете назвать это изворотливостью. Но Томчек и Строул приведут меня в чувство. На их стороне Дениза, Пинскер, Урбанович и тысячи им подобных.