– У бедных девочек достаточно денег. У тебя квартира и несколько сотен тысяч долларов. Практически весь гонорар за «Тренка» пошел тебе и твоим адвокатам.
– Трудно содержать дом с четырехметровым потолком. Одни счета за отопление чего стоят. Да что там Текстер. Ты базаришь деньги на людей похуже его. У Текстера хоть стиль есть. Помнишь, он водил нас на турнир в Уимблдон? Пришел с большущей корзиной, а в ней шампанское и лососина из «Хэрродса». Помнишь? Как я понимаю, ему тогда ЦРУ платило за какие-то услуги. Почему бы не добиться, чтобы ЦРУ финансировало твой «Ковчег»?
– Почему именно ЦРУ?
– Я ваш проспект читала. И подумала, что такой серьезный журнал ЦРУ может использовать за границей в пропагандистских целях.
– Я хотел сказать в проспекте только то, что американцы ни в чем не испытывают недостатка и мы все виноваты перед людьми, которые бьются за кусок хлеба и за свободу. То есть мы намерены поднимать извечные фундаментальные вопросы. Мы не голодаем, нас не избивает полиция, нас не сажают в психушку за наши идеи и не ссылают в лагеря. Нас не коснулся холокост, мы не знаем ночных арестов и резни. У Америки огромные преимущества перед другими странами, и именно мы, американцы, должны по-новому формулировать для всего мира коренные вопросы бытия. Вместо этого мы спим, едим, забавляемся, болтаем и снова спим.
– Ты такой забавный, когда произносишь торжественные речи. А теперь еще увлекаешься мистицизмом, содержишь эту жирную шлюху, занимаешься физкультурой, одеваешься как последний пижон. Все это признаки физического и умственного упадка. Мне жаль тебя, Чарли, правда, жаль. И не только потому, что я мать твоих детей, а потому, что у тебя была голова и был талант. Если бы Кеннеди были живы, ты оставался бы творцом. Их политика внушала тебе здравый взгляд на вещи и ответственность.
– Ты рассуждаешь как покойный Гумбольдт. Он хотел стать при Стивенсоне монархом культуры.
– Да, у старины Гумбольдта были свои навязчивые идеи. У тебя такие же. Гумбольдт – твой последний серьезный друг. После него у тебя никого не было.
Во время наших разговоров, которые всегда протекали как во сне, Дениза казалась внимательной, озабоченной моими делами, даже любящей. То, что она пришла в суд, желая загнать меня в очередную юридическую ловушку, не играло никакой роли. В ее глазах мы были как Англия с Францией – друзья и враги. Милые ссорятся – только тешатся. Для нее это был особый тип отношений, дающий возможность культурного обмена.
– Мне рассказывали о твоем докторе Шельдте, ну, том, кто тебя антропософии учит. Говорят, вежливый такой и добрый. Дочка у него просто куколка, но своего не упустит. Она хочет женить тебя на себе. Ты вообще завидная партия для девиц, мечтающих проскочить в дамки. Правда, ты всегда можешь спрятаться за бедной Демми Вонгель.
Дениза пичкала меня запасами, которыми ежедневно пополняла ум и сердце. Но, что ни говори, информационная сеть у нее налажена хоть куда. Как и Рената с сеньорой, мисс Шельдт при всяком удобном случае тоже заводила разговоры о летне-осенних свадьбах, о приливе творческих сил в пожилом возрасте, приводила в пример Пикассо, Пабло Казальса, Чарли Чаплина, судью Дугласа.
– Рената ведь не хочет, чтобы ты ударялся в мистику, правда?
– Рената в это не вмешивается, а я вовсе не мистик. И вообще, что плохого в мистике? Это почти то же самое, что и религия, о которой многие и по сей день говорят с придыханием. Что проповедует религия? Религия учит: в человеке есть нечто помимо тела, и мы способны постигать неведомое не только чувствами и умом. Я всегда в это верил. Мои беды от того, может быть, и идут, что я не прислушивался к инстинктам. Я знаю ответы почти на все вопросы, как-никак колледж окончил. Можешь устроить мне экзамен по современному мировоззрению, я хорошую отметку получу. Но все это – голое умствование.
– Ты все-таки прирожденный псих, Чарли. Помню, когда ты сказал, что собираешься написать эссе о хандре, я подумала: «Ну, у моего мужика крыша поехала». А без меня совсем свихнешься. Временами я даже размышляю, не лучше ли тебе лечь в лечебницу… Слушай, а не вернуться ли тебе к той книге о шестидесятых? Отрывки, которые ты печатал в журналах, были ничего. Правда, там не оказалось самого интересного, о чем ты мне рассказывал. Если потерял свои наброски, я помогу. Я многое помню. Да, со мной ты бы встал на ноги.
– Полагаешь, встал бы?
– Я поняла, что мы оба совершали ошибки. Но у нас была более или менее нормальная жизнь. А сейчас ты просто смешон со своими бабами, физкультурой, заграничными поездками. Вдобавок еще антропософией занялся. Дурнвальд очень за тебя беспокоится. И твой брат Джулиус тоже… Послушай, Чарли, почему бы тебе снова не жениться на мне? Для начала прекратили бы судебную тяжбу. Нам было бы неплохо вместе.