Я тяжело переживала смерть Фрэнка, – писала дальше Кэтлин. – Мы прожили с ним двенадцать лет. Впрочем, хватит о печальном. Скажу только, что похороны были очень торжественные. Из трех штатов съехались конные заводчики и просто любители скачек. Были, конечно, и его деловые знакомые из Лас-Вегаса и Рино. Фрэнка очень любили».
Я знал, что Фрэнк Тиглер был непременным участником родео, на которых завоевывал всевозможные призы, и неплохим объездчиком норовистых и диких лошадей; он пользовался известным уважением среди лошадников. Однако сомневаюсь, чтобы к нему был кто-либо привязан, кроме Кэтлин и его престарелой матери. Весь доход от ранчо Фрэнк вкладывал в породистых лошадей. Некоторые из этих лошадей были зарегистрированы по фальшивым документам, поскольку лошадь не допускалась к скачкам, если кто-либо из родителей имел изъян или бегал под допингом. Требования, предъявляемые к родословной скакового жеребца или кобылы, очень высоки, и Тиглеру приходилось прибегать к поддельным бумагам. Он без конца колесил по ипподромам, оставляя Кэтлин дома присматривать за хозяйством. Впрочем, хозяйство было незатейливо и запущено. Гостевые коттеджи иногда падали как карточные домики. Они напоминали о курином насесте Гумбольдта. Уезжая, Тиглер приказывал Кэтлин не делать лишних расходов и оплачивать лишь лошадиные счета и только по настоятельному требованию.