У меня своих проблем хватает, но два срока одиночества Кэтлин – сначала в Нью-Джерси, потом в Неваде – тронули меня. Я прислонился к стенке кабины, чтобы свет падал прямо на письмо. Оно было напечатано на машинке со стершейся лентой и плохо читалось. «Чарли, я знаю, ты любил Фрэнка. Помнишь, как вы ловили форель и играли в покер. Это отвлекало тебя от мрачных мыслей».
Да, это было, однако я помню, как он рассердился, когда я первым вытащил рыбину, и устроил мне сцену. Раз мы удили с его лодки и на его наживку, значит, и добыча принадлежит ему. Я бросил рыбину ему на колени. Мне показалось, будто я не на рыбалке в Неваде, а в какой-то неведомой земле. По берегам озера ни одного деревца, только скалы, покрытые пахучей полынью, да еще поднималось облако известняковой пыли, когда по дороге изредка проезжал грузовик.
Сообщив о смерти Тиглера, Кэтлин поведала, что обо мне расспрашивал Орландо Хаггинс, душеприказчик Гумбольдта. Тот, оказывается, что-то оставил мне.
Хаггинс, плейбой из левых, порядочный и достойный человек, тоже любил Гумбольдта. Когда мой друг объявил о разрыве наших отношений, он пригласил Хаггинса разобраться в его запутанных делах. Хаггинс горячо взялся за работу. Прошло совсем немного времени, и Гумбольдт обвинил его в мошенничестве и пригрозил, что подает в суд. Потом, правда, Гумбольдт образумился, понял, кто его настоящие друзья, и назначил Хаггинса распорядителем его имущества. Кэтлин и я фигурировали в завещании. Она не сказала, что Гумбольдт завещал ей, никакого особого имущества у него не было. Однако Хаггинс передал ей его предсмертное письмо. «Он писал в нем о любви и об упущенных возможностях, вспоминал старых друзей – Демми и тебя, горевал, что прошли золотые деньки в Деревне и Нью-Джерси».
Не знаю, чем уж были так хороши прежние «золотые деньки». По-моему, у Гумбольдта не было в жизни ни одного хорошего дня. В перерывах между приступами психоза ему выпадали светлые моменты, но короткие, не больше двух часов кряду. В свои двадцать пять я не понимал, что в Гумбольдте привлекало Кэтлин. Женщина она основательная, добрая, но воли своим чувствам не давала. Что до Гумбольдта, то в нем ощущалось благородство даже тогда, когда он был не в своем уме. Он оставался приверженцем высоких идей и стремлений. Помню, как загорались у него глаза, когда, понизив голос, он повторял слова Клеопатры: «Во мне живут бессмертные желанья». Гумбольдт горячо любил искусство, и мы любили его за это. Уже начался распад его личности, но в нем еще жило здоровое начало. Он нуждался в Кэтлин, она поддерживала Гумбольдта в творческом состоянии, единственно естественном для поэта. Зенитный огонь американизма препятствовал полету его вдохновения и воображения. Задача Кэтлин в том и состояла, чтобы защитить волшебные мгновения, поскольку собственных сил у Гумбольдта не хватало. Она делала что могла, и я восхищался ею.
Далее Кэтлин вспоминала в письме о наших с ней долгих разговорах в тени деревьев. Мне запали в память названия двух пород – ясенелистный клен и трехгранный тополь. Я рассказывал ей о Денизе, о нашем разладе, стараясь не очень обелять себя. Тиглер расхваливал свое пристанище, несмотря на то что доски в некоторых гостевых домиках полопались и отваливались, облицовка в бассейне потрескалась, а в воде плавали листья и всякий мусор. Заборы, огораживающие ранчо, покосились, местами даже упали, и породистые Фрэнковы кобылы величественно, как обнаженные матроны, прохаживались где им вздумается. Кэтлин носила грубые хлопчатобумажные штаны и льняную рубашку, застиранную до белизны. Тиглер садился на корточки и подкрашивал приманных уток. Несколько дней он молчал как рыба. В драке из-за счета за корма ему перебили челюсть. В ту пору как раз отключили отопление, гости мерзли, воды тоже не было. «Вот он, настоящий Дикий Запад, – говорил потом Тиглер, – сюда приезжают не для того, чтобы греться на солнышке, а посмотреть, как оно было в те времена». Но мне Кэтлин призналась: «Я не могу больше этого выдержать».
По счастью, в те места вскоре прибыла съемочная группа – делать фильм о монгольских ордах, и Тиглера наняли консультантом по сценам с верховой ездой. Он набрал индейцев, их обрядили в азиатские одежды, и они с гиканьем носились взад-вперед и выкидывали на скаку всякие номера. Съемки были большим событием для обитателей вулканического озера. Честь за эту неожиданную удачу приписывал себе отец Эдмунд, епископальный священник; в молодости он был звездой немого кино и славился мужской красотой. На проповеди он приходил в немыслимых одеяниях. Индейцы, большие любители кино, утверждали, что эти костюмы подарили ему Марион Дэвис или Глория Свенсон. «У меня, – говорил отец Эдмунд, – сохранились связи в Голливуде, вот я и уговорил их приехать к нам». Так или иначе, Кэтлин познакомилась с киношниками. Я рассказываю об этом потому, что Кэтлин сообщала, что продала ранчо, отвезла матушку Тиглер к знакомым в Тангстен-Сити, а сама устроилась на работу в какую-то голливудскую студию. Люди, меняющие образ жизни, особенно интересуются кино. Или же начинают говорить, что надо бы подучиться и получить диплом. Около двадцати миллионов американцев мечтают вернуться в колледж. Даже Рената говорит, что запишется в Де Пол.