Короче, я уже склонялся к тому, чтобы обмозговать идею Джорджа Суибла о том, не взяться ли добывать в Африке берилл. Я поднял приятеля на смех, когда он предложил ее, но сейчас понимаю, что самые безумные планы порой оборачиваются коммерческой выгодой. Человеку не дано знать пути удачи. Два года назад Джордж побывал в Танзании, и его проводник, африканец Эзикиел Камутту, проводник в ущелье Олдювай, утверждал, что ему в этих местах принадлежит гора, где нашли берилл и разные драгоценные и полудрагоценные камни. Мешочек с образцами минералов хранится у Джорджа под кроватью. Джордж дал мне несколько штук и попросил, чтобы их обследовали в Географическом музее Бена Извольски, нашего однокашника, ставшего геологом. Бен, человек знающий и рассудительный, сказал, что камни настоящие. Перестав напускать на себя ученый вид, он засыпал меня деловыми вопросами. Можем ли мы получать эти камни в достаточном для продажи количестве и на регулярной основе? Какое нужно оборудование для их добычи и кто такой этот Камутту? Камутту, говорил Джордж, жизнь за него отдаст. Он предложил Джорджу породниться, продав ему свою сестру. «Но ты же знаешь Джорджа, – предупреждал я Бена, – он слишком компанейский мужик. Выпьет с туземцами как надо, те видят, что с ними настоящий человек, и сердце у него большое, как Миссисипи. Но есть ли уверенность, что этот Камутту не ведет двойную игру? Может, он украл эти образцы? А может, он просто псих. В мире полно людей, свихнувшихся на камешках».
Я знал, что у Бена куча домашних проблем, и понимал, почему он мечтает разбогатеть на минералах. «Что угодно, – сказал он мне, – только бы выбраться из Уиннетки. Ладно, я знаю, что ты хочешь. Ты хочешь, чтобы тебе показали птичек». Бен имел в виду большую коллекцию пернатых, которую собирал на протяжении нескольких десятилетий. Заглянуть в мастерские, лаборатории, запасники было куда интереснее, чем осматривать выставочные экспонаты. Больше всего я любил разглядывать колибри. Их было великое множество, этих крохотных птах, иные меньше мизинца; по их оперению можно было изучить всю гамму цветового спектра. Такого разнообразия красок не увидишь и в Лувре. И вот Бен снова повел меня к птичкам. Волосы у Бена были курчавые, щеки толстые и с плохой кожей, но в целом лицо приятное. Музейные сокровища наскучили ему, и он сказал:
– Если у этого Камутту действительно есть гора с берилловой рудой, надо туда ехать.
– Я на днях лечу в Европу.
– Чудненько! Мы с Джорджем подбросим тебя. А можем полететь в Найроби и втроем.
Мысли о минералах и коврах свидетельствовали о моей непрактичности и о том, в каких расстроенных чувствах я пребывал. Помочь мне в таком состоянии способен был лишь один человек на свете – мой практичный брат Джулиус, занимавшийся недвижимостью в техасском Корпус-Кристи. Я любил этого крепкого, теперь уже дряхлого человека. Наверное, он меня тоже любил, хотя в принципе не дорожил родственными узами. Не исключено, что в братской любви Джулиус видел еще одну возможность получить выгоду. Мое чувство к нему было таким сильным, что я не винил его в том, что он всячески ему сопротивляется. Джулиус хотел быть человеком сегодняшнего дня и совершенно забыл о прошлом или делал вид, что забыл. «Без посторонней помощи ничего не могу вспомнить», – повторял он. Я же, напротив, не мог ничего забыть. «У тебя потрясающая память, как у нашего старика, – частенько говорил Джулиус. – Ему это от его старика перешло. Наш дед был одним из десяти евреев, живущих за чертой оседлости, кто наизусть знал вавилонский Талмуд. Думаешь, он от этого стал богаче? Я даже не знаю, что такое вавилонский Талмуд. Вот откуда у тебя такая память». К его восторженному удивлению моей памятью примешивалось еще кое-что. Едва ли Джулиус был благодарен мне за то, что я ничего не забываю. Я лично уверен, что без памяти наше существование ущербно с метафизической точки зрения, и не могу представить, что у моего несравненного брата иные метафизические представления, нежели у меня. Поэтому я продолжал вспоминать прошлое, а он перебивал меня: «Неужели это так? Это действительно было? Знаешь, я ничего не помню, даже как выглядела мама, не помню, а ведь я был ее любимчиком». – «Должен, должен помнить, – возражал я. – Ты не мог забыть ее. Я не верю тебе». Мои семейные чувства иногда раздражали брата. Он считал, что у меня завихрение мозгов. Сам он, трезвомыслящий волшебник с деньгами, строил торговые центры, кооперативное жилье, мотели и жертвовал крупные суммы на преображение Корпус-Кристи. Джулиус не отказался бы оказать мне финансовую помощь. Но предположение это – сугубо теоретическое. Хотя идея денежной поддержки постоянно витала между нами, я ни разу не попросил дать мне взаймы. Страшно не люблю брать в долг, даже если очень хочется.