Взяв пальто, я уже выходил, когда меня остановил судебный пристав. Он достал из кармана листок бумаги.
– Тут звонили из конторы Томчека. Сказали, что вас спрашивает один человек, с иностранным именем – кажись, Пьер.
– Есть такой, Пьер Текстер.
– Вот что они передали, я записал. Этот человек желает встретиться с вами в три часа в Художественном институте. Потом вас спрашивала одна пара – мужик с усами и рыжая девица в мини-юбке.
– А-а, Кантебиле.
– Как его зовут, не сказал.
Я посмотрел на часы. Половина третьего. Сколько же всего произошло за такой короткий срок!
Я зашел в магазин из сети «Загляни и купи», взял осетрины, свежих булочек, утренний чай «Твайнинг» и куперовский виноградный джем. Если Текстер останется у меня ночевать, надо угостить его завтраком по его вкусу. Сам он, когда я бывал у него, кормил меня как на убой. Текстер гордился своим столом и называл по-французски каждое блюдо. Я ел не помидоры, а salade de tomates, не хлеб с маслом, а tartines, не вареное мясо, а bouilli. Запивались все эти яства отличным французским вином. Он покупал продукты у самых лучших гастрономов, и я ни разу не видел у него на столе то, что не любил.
По правде говоря, я всегда был рад встрече с Текстером и с нетерпением ожидал его приезда, поскольку надеялся излить ему свою израненную душу, хотя в глубине той же самой души знал, что ничего такого не будет.
Текстер приезжал в Чикаго в крылатом карабинерском плаще, под ним – восхитительный костюм из светло-синего бархата, приобретенный в Королевском ряду, но вот свою широкополую шляпу он купил в какой-то лавчонке для пижонистых негров. На груди у него всегда золотая цепочка, а то и две и непременно немыслимой расцветки вязаный замызганный шелковый галстук-бант; высокие светло-коричневые башмаки с парусиновыми голенищами, доходящими почти до колен, украшены стилизованными кожаными лилиями. Волосы у Текстера длинные, волнистые, как завитой парик у придворного при Стюартах, нос сильно искривлен, а загорелое лицо отдавало жаром. Видя его хищные рысьи глаза, я мысленно восклицал «браво!». Вот почему, узнав, что он в городе, я без сожаления выложил пятерку на осетрину. Я очень люблю Текстера. Возникает, правда, серьезный вопрос: он отдает себе отчет в том, что делает? Иными словами, не мошенник ли Текстер? Любой здравомыслящий человек обязан дать ответ на такой вопрос, но я не находил ответа. Когда Рената делала мне честь, обращаясь со мной как с будущим мужем, она обычно говорила:
– Не трать ты деньги на Текстера. Да, уйма обаяния и таланта, но неискренен.
– С чего ты взяла?
– С того. У тебя есть самоуважение, Чарли? Не видишь, что тебе очки втирают? Одна похвальба, что он в «Светском календаре-справочнике», чего стоит.
– Ах это… Но люди же любят похвастаться. Без доброго слова о самих себе они жизни не мыслят. А доброе слово надо говорить громко. У тебя есть сердце?
– А посмотри на его туалеты, на его зонтик. У классного зонтика кривая ручка должна быть естественной, а не гнутой. Ручка сама должна вырасти, понимаешь? Посмотри на его винный погреб или «дипломат», который можно купить только в одном лондонском магазине. А знаменитый водяной матрац у него в доме в Пало-Альто? Тот самый, на котором он валяется со своей смазливой девчонкой и смотрит матч на Кубок Дэвиса. И телевизор у Текстера, конечно, самый лучший, самый модный. И за все за это платит наивный поц Чарли Ситрин. Нет, ты просто сумасшедший.
Этот разговор происходил после того, как Текстер сообщил мне по телефону, что направляется в Нью-Йорк, чтобы оттуда отплыть на лайнере «Франция» в Европу, а по пути заглянет в Чикаго обсудить кое-какие детали, касающиеся «Ковчега».
– Зачем он едет в Европу? – спросила Рената.
– Ты же знаешь, он первоклассный журналист.
– Потому и плывет на «Франции» первым классом, что первоклассный журналист? Это же целых пять суток. Ему что, время девать некуда?
– Времени у него вдоволь.
– А мы летаем экономическим классом.
– Да, но у меня нет двоюродного брата, управляющего «Французскими авиалиниями». Это племянник его матери. Поэтому они путешествуют бесплатно. Старуха знакома со всеми богатеями в мире и выводит своих внучек в свет.
– Но он почему-то не выманил у этих богатеев пятьдесят ценных акций, а предпочел провести эту операцию на тебе. Богатые своих попрошаек знают. Не пойму, как ты мог совершить такую глупость.
– Собственно, банк мог бы подождать еще день-два. Его чек из миланского «Банко Амброзиано» был уже в пути.