– Скажу, что говорить о спектакле «шлягер» – неуместно.
В Чикаго можно сносно жить, если не читаешь газет.
Мы свернули на запад, на Мэдисон-стрит, проехали под черными фермами надземки и двинулись дальше, к Стейт-стрит. Над нашими головами проносились Санта-Клаусы и ветвисторогие олени.
– Гони, гони, Полли, – торопил Кантебиле. Полли отлично справлялась с управлением, и это было единственным утешением в нашей сумасшедшей поездке посреди предпраздничной неразберихи.
– Что там случилось с твоим «мерседесом»? – спросил Текстер. – И зачем вы на небоскреб лазили, мистер Кантебиле? Субъект из подпольного бизнеса – это о вас сказано?
– Кто в курсе, те знают, остальные перебьются. Чарли, сколько с тебя сдерут за ремонт твоего красавца? Небось четыре сотни за день? Забери у них свою машину. Я покажу тебе хорошую и дешевую мастерскую.
– Премного благодарен.
– А ты не иронизируй. Я в самом деле хочу маленько возместить тебе расходы.
Я ничего не ответил. В сердце жило одно желание – быть подальше от этого зловредного шута. Одолевали несвоевременные мысли. Вспомнились слова Джона Стюарта Милля. Когда большинству из нас приходится выполнять мелкую, будничную, порой грязную работу, задача возвышенных умов – слушайте! слушайте! – заключается в том, чтобы усилием духа найти в этой работе что-нибудь занимательное и ценное. Что-то в этом роде. Сейчас ничего занимательного и ценного поблизости не было. Если же, продолжает великий Милль, работа выполняется сверхъестественными усилиями и не требуется ни ума, ни прилежания – о, тогда в человеке почти нечего ценить. Такова проблема, с которой столкнулась Америка. Высшие, сверхъестественные силы заменил «буревестник». А что еще ценить в человеке помимо ума и трудолюбия? Под шапкой густых рыжих волос у Полли таится рассудок, который знает, что стоит лишь спросить. Но никто не спрашивал, а вести машину большого ума не надо.
Уступами, усеянными золотыми огнями, вздымался над нами Первый национальный банк. «Что это за прекрасное сооружение?» – спросил Текстер. Ему никто не ответил. Мы мчались по Мэдисон-стрит. Еще пятнадцать минут этой бешеной езды, и мы подъедем к Вальдхаймову кладбищу на западной окраине города. Там, под травяным ковром, присыпанным снежном, покоились мои родители. В густеющих свинцово-сиреневых сумерках еще можно разглядеть надгробия. Но мы, естественно, ехали не туда.
Наш «буревестник» свернул на улицу Ласалль и попал в пробку. Таксомоторы, грузовики с утренними газетами, десятки «ягуаров», «линкольнов», «роллс-ройсов». В них – акционеры и адвокаты крупных компаний, воротилы подпольного бизнеса, выскочившие на поверхность политики, элита делового мира. Все они – как ястребы, парящие над каждодневными, ежечасными, сиюминутными заботами простых людей.
– Ч-черт! Похоже, мы не застанем Стронсона. Не любит, сукин сын, задерживаться. Едва время вышло, он уже запер лавочку и отваливает на своем «астон-мартине».
Полли не отрывала рук от руля и молчала. Пробка не рассасывалась. Текстеру удалось наконец завладеть вниманием Кантебиле. Я, предоставленный самому себе, погрузился в раздумья – так же, как сделал это вчера в Русских банях, когда меня практически под пистолетным дулом загнали в вонючий туалет. Вот о чем я думал. Конечно, у трех других пассажиров этой железной полутемной тряской коробки, как и у меня самого, были свои особые мысли. Но они меньше отдавали себе в этом отчет. Однако в чем я отдаю себе отчет? Видимо, в том, что знаю, где нахожусь (то есть в каком уголке Вселенной). Я ошибался, зато мог по крайней мере заявить, что достаточно зрел духовно, чтобы не сломаться под грузом невежества и неведения. Тем не менее мне стало ясно, что я нахожусь не в Чикаго и не вдалеке от него; что прохожие, дома, события не вполне правдоподобны, чтобы быть реальной действительностью, и сам я достаточно витален, чтобы быть символическим видением. Передо мной не развертывались ни живая действительность, ни правдоподобные видения, и сам я находился в некоем Нигде. Вот почему я ходил к профессору Шельдту, и мы вели с ним долгие тайные беседы на темы, доступные лишь посвященным. Он давал мне читать книги об эфирных и астральных темах, о Душе рассудочной и Душе сознательной, о Высших существах, чья мудрость и любовь создали нашу Вселенную и управляют ею. Меня увлекали разговоры с доктором Шельдтом больше, чем с его дочерью Дорис, хотя она была хорошая девушка. Привлекательная, живая, белокурая, с четко очерченным профилем, молодая женщина с ног до головы. Правда, она имела слабость – любила готовить замысловатые кушанья вроде говядины «Веллингтон», но мясо у нее всегда было пересолено, а корочка у пирога пережарена. Впрочем, все это мелочи. Я стал ухаживать за Дорис только потому, что Рената и ее мамаша променяли меня на Флонзейли. Профессорская дочка не шла ни в какое сравнение с Ренатой. Спросите почему? Отвечаю: Ренате не нужен был ключ зажигания. Стоило ей прикоснуться губами к капоту, мотор начинал работать на полную мощность. Кроме того, мисс Шельдт желала вращаться в высших слоях чикагского общества. В нашем городе нелегко найти жениха с интеллектуальными запросами. Я видел, что Дорис хочет стать мадам Ситрин, супругой кавалера ордена Почетного легиона. Ее отец служил в институте стали и сплавов, подрабатывал в Ай-би-эм, консультировал Администрацию по космосу, где придумал какую-то обшивку «челноков». Вместе с тем он занимался антропософией и сердился, когда это учение приравнивали к мистике. Рудольфа Штейнера он называл исследователем невидимых миров. Дорис нехотя признавалась, что ее отец – не того. Она порассказала мне много интересного о нем. Говорила, что он розенкрейцер, гностик и умеет вызывать духов. При нынешнем положении на сексуальном фронте девицы должны овладеть искусством эротики. Дорис в этом смысле вела себя со мной довольно-таки смело. Но я все испортил. Однажды в самый ответственный момент я воскликнул: «Рената, Рената!» – а когда опомнился, чуть не сгорел со стыда. Но Дорис не обиделась. Она все понимала, и в этом была ее сила. Она с пониманием относилась к нашим беседам с профессором и сообразила, что я не собираюсь спать с его дочерью.