А может быть, с провалом Стронсона он теряет тысяч двадцать (вероятно, из фамильных запасов клана Кантебиле) и сейчас приехал к дружку для серьезного разговора. Ему, верно, хочется, чтобы при этой сцене присутствовал я. Кантебиле нравится, когда я под рукой. Рядом со мной он растет в глазах других людей, да и в собственных тоже. Благодаря мне он попал в газету. Он, конечно, подумывает, какую штуку еще выкинуть – более эксцентричную, более дерзкую. Почему я вечно попадаю в какие-то истории? Шатмар завлек меня в свои игры. Джордж Суибл устроил вечер за покерным столом. А сегодня днем даже судья Урбанович ломал передо мной комедию. Должно быть, мое имя связывали в Чикаго с искусством, с мышлением, с духовными ценностями. И правда, разве не я автор фильма «Фон Тренк», разве французское правительство не удостоило меня высокой награды, разве не я лауреат премии клуба «Зигзаг»? Я постоянно ношу в бумажнике шелковую ленточку ордена Почетного легиона. В случае необходимости я могу нацепить ее на лацкан. Ах, бедные мы, бедные. Такие неуравновешенные, невежественные, незадачливые. Мы даже выспаться как следует не можем. Не умеем общаться по ночам с милосердными ангелами, которые для того и существуют, чтобы своей любовью и мудростью давать нам силы жить. Ах, бедные мы, бедные! Как плохи у нас дела! Как жажду я перерыва, передышки, перемен! Чего угодно.
Кантебиле уединился для разговора с мистером Стронсоном, а тот, чью грубую физиономию и прическу на манер придворных пажей воспроизвела газетная фотография, был вне себя от возмущения и отчаяния. Очевидно, Кантебиле предлагал ему очередную сделку – сделка на сделке и сделкой погоняет – и советовал, как договориться с клиентами из мафии.
Текстер приподнял ноги, чтобы уборщик прошелся пылесосом под диванчиком.
– Нам лучше уйти, – сказал я Текстеру.
– Уже?
– Надо убираться отсюда.
– Брось, Чарли. Я хочу посмотреть, что происходит и чем все кончится. Такое не часто увидишь. Твой Кантебиле – потрясающая личность.
– Не надо было садиться в его «буревестник». Но тебе, видно, не терпелось познакомиться с чикагским гангстеризмом. Собираешь материальчик для «Ридерс дайджест» или какого-нибудь другого дешевого журнальчика? Нам же с тобой надо поговорить.
– Чарли, дружище, дела подождут. Знаешь, я восхищаюсь тобой. Жалуешься, что оторван ото всего. А я приезжаю и вижу: ты в самой гуще жизни. – Текстер нахально льстил мне, зная, как я люблю, чтобы меня считали знатоком Чикаго. – Кантебиле тоже гоняет мяч в вашем клубе?
– Едва ли он член клуба. Лангобарди не любит мелких хулиганов.
– Кантебиле – мелкий хулиган?
– Я плохо его знаю. Но держит он себя как главарь мафии, шут гороховый. Жена у него диссертацию пишет.
– Эта рыжеволосая цыпочка в мини и туфлях на дюймовой платформе?!
– Нет, это не жена.
– Здорово он дал условный стук, правда? А на секретаршу ты обратил внимание? Нет, ты только посмотри на эти стеклянные коробки. Откуда он собрал столько образцов доколумбова искусства? И японские веера – восторг. Дружище, я тебе вот что скажу. Никто по-настоящему не знает цену нашей стране. Америка – это чудо! Присяжные социологи отделываются прескучными фразами. Ты – другое дело. Можешь сказать новое слово. Чарли, ты должен описать свою жизнь – день за днем, неделя за неделей вперемешку со своими идеями. Ты заново откроешь Америку!
– Помнишь, я рассказывал тебе, как водил дочек посмотреть колонию бобров. Это было в Колорадо. Так вот, по берегам озера служители расставили щиты с описанием жизни этих грызунов. Бобры не думают, как живут, они едят, плавают, точат деревья, размножаются, то есть остаются самими собой. Но человеческие особи сходят с ума от описаний их жизни. Мы ждем не дождемся, когда раскроет рот Кински, Мастерс или Эриксен. Без конца читаем о разрыве тесных связей бытия, одиночестве, отчуждении и все таком прочем.
– Значит, ты не хочешь сообщить нам свежую информацию о распаде человеческой личности? Господи, как же я не люблю это словечко – «информация»! Ты ведь постоянно занимаешься социологическим анализом – зачем? Взять хотя бы твою статью для «Ковчега», которую ты мне прислал… кажется, она у меня с собой… ты предлагаешь в ней экономическую интерпретацию личных странностей человека. Погоди, убежден, что она у меня в «дипломате». Ты выдвигаешь довод о том, что на нынешней стадии капитализма, очевидно, существует связь между сужением инвестиционных возможностей и поисками новых путей вклада отдельной человеческой личности в мировую цивилизацию. Даже Шумпетера цитируешь. Да, вот она. «Может показаться, что эти побуждения носят чисто психологический характер, но, скорее всего, они объясняются экономическими причинами… Люди думают о себе как о созидательных, творческих натурах, и в этой самооценке – потребность общества в экономическом росте».