– Хватит меня цитировать. Я сегодня на дух не переношу подобные рассуждения.
У меня какой-то особый талант генерировать новые замечательные идеи. Вместо того чтобы вместе со мной сожалеть об этой небольшой слабости, Текстер завидовал мне. Ему хотелось быть частицей мировой интеллигенции, и не только частицей, но кандидатом в пантеон, носителем нового слова, какими были Альберт Швейцер, Артур Кестлер, Сартр, Витгенштейн. Он не понимал, почему я не разделяю это стремление. Слишком высокомерен, слишком большого мнения о себе, говорил он. А я просто не претендую на роль вождя мировой интеллигенции в отличие от Гумбольдта. Он верил в анализ, поэзии предпочитал «идеи», был готов отдать Вселенную ради того, чтобы достичь нижних слоев высших культурных ценностей.
– Походи по Чикаго, как Ретиф де ла Бретон по Парижу. Опиши свои наблюдения. Это будет сенсация, – убеждал меня Текстер.
– Текстер, мне нужно поговорить с тобой о «Ковчеге». Мы хотели дать новый импульс интеллектуальной жизни страны. Хотели переплюнуть «Американ меркьюри», «Дайал», «Ревиста де Оксиденте». Мы несколько лет обсуждали этот проект. Я угробил на него кучу денег, оплачивал все счета. Но где он, «Ковчег»? Я верю в тебя, считаю тебя превосходным редактором. Мы публично объявили о создании нового журнала, и авторы начали присылать материалы. А мы сидим на них как собака на сене. Я получаю десятки негодующих писем, мне даже угрожают. Ты сделал из меня козла отпущения. Меня обвиняют в ста смертных грехах и при этом ссылаются на тебя. Ты стал специалистом по Ситрину, знаешь, как я работаю, как не разбираюсь в женщинах, знаешь все мои недостатки. Я не обижаюсь, хотя был бы рад, если бы ты перестал объяснять меня и вкладывать в мои уста характеристики других людей: что X – тупица, а Y – недоносок. Это ты их так называешь, а не я.
– Хочешь знать, почему не выходит первый номер? Скажу напрямик: ты завалил меня антропософскими материалами. Ты человек начитанный; если увлекся, значит, в этом учении что-то есть. Но не можем же мы забить весь номер рассуждениями о душе.
– Почему не можем? Теперь много говорят о психике.
– Психика – понятие научное. К антропософским же понятиям читателя надо приучать постепенно.
– А зачем ты накупил столько бумаги, скажи на милость?
– Хотел напечатать пять номеров подряд, без перерыва. Это привлекло бы внимание. Кроме того, я получил массу заявок.
– А где же теперь эта бумага?
– Разумеется, на складе. Знаешь, я думаю, тебя не «Ковчег» беспокоит. Тебя Дениза донимает, судейские крючкотворы и расходы.
– Ошибаешься. Иногда я даже благодарен Денизе. Ты вот говоришь, что я должен бродить по улицам, как Ретиф де ла Бретон. Если бы Дениза не подала на меня в суд, я вообще не выходил бы из дома. Волей-неволей приходится сталкиваться с неприятными фактами. И это дает пищу уму.
– Я тебя не совсем понимаю…
– Всем людям без исключения присуще желание причинить зло ближнему своему. Мы наблюдаем это и в демократиях, и в диктатуре. Разница в том, что правительство закона ставит преграду этому желанию. Тебя могут оскорбить, превратить твою жизнь в кошмар, но тебя не уничтожат.
– Чарлз, твоя любовь к знаниям делает тебе честь. Нет, правда. Я говорю это после двадцати лет дружбы. У тебя скверный характер, зато в тебе есть… как бы это сказать… чувство собственного достоинства. Если ты говоришь «душа», а я «психика», значит, ты имеешь на то вескую причину. У тебя, вероятно, действительно есть душа. Удивительный факт.
– У тебя тоже есть душа, однако вернемся к нашим баранам. Знаешь, мне кажется, мы должны отказаться от идеи выпускать «Ковчег» и распродать оборудование, бумагу и все прочее.
– Не будем спешить, Чарлз. Мы можем легко поправить наши дела. Еще небольшое усилие…
– Я больше не в состоянии вкладывать деньги в «Ковчег». Как говорили наши предки на старой родине, мои финансы поют романсы.