– Какое министерство туризма и культуры в Европе не клюнет на эту идею, а? Могут даже деньжат подкинуть. Бог ты мой, да такой путеводитель по каждой стране можно сделать, по каждой столице, по каждому крупному городу. Я возьму на себя организационные вопросы и сбор информации, то есть большую часть работы. Тебе останется только передать атмосферу города и настроение людей. Для разработки деталей нам придется нанять несколько человек. Начать мы можем с Лондона, потом перейдем к Парижу, Риму, Вене. Скажи «да», и я завтра же иду в какое-нибудь крупное издательство. Твое имя принесет нам четверть миллиона аванса. Мы делим гонорар пополам, и все наши беды позади.
– Париж, Вена?.. Почему в таком случае не Монтевидео или Богота? Там достопримечательностей не меньше… Кстати, я слышал, ты плывешь в Европу, а не летишь – так?
– Плавание – лучший вид путешествия. Полный покой и отдых. У моей старенькой мамы осталась одна радость – устраивать любимому сыну такие путешествия. Тем более что сейчас в Европе играет бразильская футбольная команда, чемпион мира. Обожаю футбол! Конечно, первоклассный футбол. Мама раздобыла мне билеты на четыре матча. Кроме того, у меня есть кое-какие дела в Европе, да и кое-кого из моих детей хочется повидать.
Я не стал интересоваться, каким образом Текстер плывет на «Франции» первым классом, если, по его словам, совершенно сел на мель. Спрашивать бесполезно. Мне некогда разбираться в его объяснениях. Однако я хорошо помню, как Текстер сказал, что бархатный пиджак и шелковый синий шарфик, повязанный а-ля Рональд Колмен, абсолютно приемлемый туалет для торжественных случаев. Рядом с ним олигархи в полном параде, в смокингах и с бабочками выглядят оборванцами. Женщины обожали Текстера. Однажды, во время очередного плавания, пожилая дама из Техаса под столом положила ему на колени замшевую сумочку с драгоценностями. Если верить ему, он незаметно вернул ей сумочку. Текстер не из тех, кто ублажает техасских старух, даже щедрых до безрассудства. Отказаться от дара – великолепный жест, соответствующий бескрайности океана и его благородной натуре. Текстер вообще был на редкость добродетелен, никогда не изменял жене, ни одной из своих жен. Он любил своих многочисленных детей от нескольких женщин. Если Текстер и не сказал нового слова, то по крайней мере существенно пополнил генетический фонд человечества.
– Если бы у меня не было денег, я бы попросил маму взять мне билет в третий класс, – подпустил я шпильку. – Ну и сколько ты даешь на чай, когда сходишь в Гавре?
– Пятерку старшему стюарду.
– Скажи спасибо, что после этого тебя не бросают за борт.
– Вполне достаточно. Французы не церемонятся с богатыми американцами. Считают их трусами и невеждами. Хочешь знать, зачем я еду в Европу? Везу в Международный консорциум издателей одну идейку. Между прочим, у тебя ее заимствовал, но ты, конечно, не помнишь. Ты сказал, как заманчиво побродить по свету, интервьюируя второстепенных и третьестепенных диктаторов – разных там аминов, каддафи и прочих. Какова тема, а?
– Не боишься, что они тебя утопят, если узнают, что ты называешь их второстепенными?
– Не узнают, не так я глуп. Как-никак руководители развивающихся стран, лидеры «третьего мира». Вчерашние жалкие студенты-иностранцы в европейских и американских университетах сегодня шантажируют великие державы, угрожают им. Наши президенты и премьеры вынуждены заигрывать с ними.
– Почему ты думаешь, что диктаторы захотят с тобой разговаривать?
– Да они рады-радехоньки пообщаться с цивилизованным человеком – посмотри, кто их окружает. Для них это удовольствие – послушать, что новенького в Нью-Йорке и Лондоне, поговорить о Марксе и Сартре. Ну а если им захочется сгонять партию в теннис или гольф, я ведь тоже умею. Я тут почитал кое-какую литературу, чтобы настроиться на верную волну. Знаешь, все-таки замечательная у Маркса работа о Луи Бонапарте. Заглянул также в Светония, Сент-Бева, Пруста… Кстати, на Тайване скоро соберется международный конгресс поэтов. Не исключено, что поеду туда спецкором. Надеюсь, мне удастся взять интервью у Чан Кайши, пока он не отдал концы.
– Боюсь, ему нечего будет сказать.
– Ничего, что-нибудь придумаю.
Кто-кто, а Текстер придумает.
– Нам пора убираться отсюда, – заметил я.
– Послушай, ты хоть раз можешь поступить так, как мне хочется? Не возражать, не лезть в бутылку? Тут что-то интересное заваривается. А поговорить мы и здесь можем. Лучше расскажи, как у тебя с личной жизнью.
Всякий раз, когда мы встречались, у нас с Текстером происходил душевный разговор. Я излагал все откровенно, без утайки. Несмотря на его странности, да и мои тоже, нас что-то связывало. Мне было легко с Текстером. Временами мне казалось, что разговор с ним похож на сеанс психоанализа. С годами в этом смысле ничего не изменилось. Текстер выуживал из меня то, что я действительно думаю. Более серьезные и ученые друзья вроде Ричарда Дурнвальда не желали меня слушать, когда я начинал разговор об учении Рудольфа Штейнера. «Вздор, чистейший вздор! – восклицал Дурнвальд. – Я прочитал несколько страниц». Он отказывался говорить о Штейнере, чтобы не потерять ко мне уважения. Наука не признает антропософию.