Заядлый книгочей, обложенный толстыми томами, привыкший высокомерно взирать из окон на людские потоки, полицейские мотоциклы, пожарные машины, санитарные кареты, бесконечно блуждающий в паутине своих переживаний и чужих текстов, я теперь до конца уяснил себе смысл объяснения, которое дал Т.Э. Лоуренс, вступая в Королевские военно-воздушные силы: «Без оглядки погрузиться в грубую среду… – как там дальше? – и наконец найти себя на оставшиеся годы активной жизни». Бараки, вонь, грязь, сальные шуточки… «Да, – говорит Лоуренс, – многие готовы безропотно встретить смертный приговор. Это лучше, чем маяться в пожизненном заключении земного существования, которое другой рукой дарит нам судьба». Теперь я понимаю, что он имел в виду. Да, настало время, когда кто-нибудь – если кто-нибудь, то почему не я? – должен окончательно решить извечный проклятый вопрос: «Быть или не быть?», который безуспешно пытались решить многие выдающиеся личности.
Сегодняшняя нелепая история нарушила равномерную поступь моей жизни. В семь вечера меня ждали к обеду. Рената будет вне себя. Терпеть не может, когда ей приходится ждать. Уж такой у нее характер. Вдобавок у нее всегда под рукой Флонзейли. Человека вечно преследует замена. Даже у самых постоянных натур всегда есть кто-нибудь в запасе, а Рената не отличается особым постоянством. Она любит напевать простенькие песенки и однажды выдала вот что:
У русских крестьян это, кажется, называется частушкой.
Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь ценил смекалку Ренаты так, как я. От ее выражений иногда захватывает дух. Но мы с Гумбольдтом давно согласились: хорошо то, что хорошо сказано. Я смеялся, не всегда угадывая тайный смысл ее слов. Попробуй узнай, что Рената имела в виду, обронив такой афоризм: «Самые лучшие вещи в жизни достаются бесплатно, но если с ними обращаться слишком вольно, за это приходится платить».
Заключение любовника в тюрьму дало бы Ренате классич ескую возможность вольного поведения. По давней привычке я возвел эту низкую мыслишку на теоретическую высоту и начал размышлять о том, что подсознательное не знает законов и не подчиняется принятым правилам поведения. Но это не настоящая свобода. Согласно Штейнеру истинная свобода обитает в чистом сознании. Любая мельчайшая частица существует сама по себе. При стертом различии между Субъектом и Объектом мир распадается. Даже нуль что-то содержит в себе. Даже Ничто становится действующим фактором. Таково в моем понимании состояние Сознательной души. И тут же внутренним слухом я слышу в себе несогласие со Штейнером. Несогласие возникло после прочтения одного пассажа в дневнике Кафки, на который обратил мое внимание мой друг Дурнвальд, полагающий, что я еще способен серьезно мыслить, и потому старающийся отвадить меня от антропософии. Кафка нашел, что моменты ясновидения, описанные Штейнером, похожи на его собственные. Он попросил Штейнера о встрече. Они встретились в холле гостиницы «Виктория», что на Юнгманштрассе.
Кафка записал, что на Штейнере был потрепанный длиннополый сюртук и у него текло из носу из-за сильной простуды. Кафке противно было смотреть, как Штейнер во время беседы ковыряет в носу платком. Кафка рассказал, что он писатель, сидящий в страховой конторе. Обстоятельства не позволяют ему целиком отдаться сочинительству. Что с ним станется, если к литературе и страховому делу он прибавит занятия антропософией? Об ответе Штейнера в дневнике ничего не говорится.
Кафка, верно, тоже ломал голову над Сознательной душой. Бедняге не делает чести то, как он обрисовал свое положение. Нет ничего банальнее, чем художник, вынужденный заниматься страхованием, разве что сильный насморк. Гумбольдт наверняка согласился бы со мной. Мы часто говорили с ним о Кафке, мне знакомо его мнение. Впрочем, и Кафка, и Штейнер, и Гумбольдт уже на том свете, где в недалеком будущем к ним присоединятся все, кто находится сейчас в кабинете Стронсона. А после, через несколько столетий, возродятся в новом мире, но и тот новый мир вряд ли будет новее нашего. Так или иначе, отзыв Кафки о Штейнере меня огорчил.
Погрузившись в эти размышления, я едва успел заметить, что в действие вступил Текстер. Он старался беспристрастно уладить недоразумение.
– Не думаю, что вам нужно арестовывать мистера Ситрина, – сказал он с полуулыбкой.