– Т-тем не менее некоторые з-задумываются, к-куда движется человечество. К-кроме того, я хол-хол… из-за т-твоих д-дурацких шуточек на мой счет. Разве не ты с-сказал, что я – Т-томми Мэнвилл своего движения? И меняю п-пристрастия, как т-тот менял член? Д-два года назад т-ты с-смертельно оскорбил меня, п-помнишь? Это б-было на Мэд-дисон-авеню. На мне б-был значок п-протеста п-против п-политики п-правительства, и т-ты заявил, что раньше у меня хоть идеи были, а с-сейчас т-только значки остались…
Возмущенный Хаггинс ждал моих оправданий.
– С сожалением констатирую, что ты не перевираешь ни факты, ни мои слова. Каюсь, грешен. Но что ты ждал от жалкого провинциала? В сороковых я приехал в Нью-Йорк, познакомился с Гумбольдтом, но членом вашей шайки не стал. Когда вы все рассуждали о Кестлере или Троцком, я думал о своем. Кого интересует, какого мнения Лайонел Абель о современном театре, что пишет Пол Гудмен о Прудоне или что этот говорит о Кафке, а тот о Кьеркегоре. Помнишь, Гумбольдт жаловался, что хочет доставить женщинам удовольствие, но они не клюют на его удочку. Этак и я, тоже не клюю. Вместо того чтобы благодарить за возможность причаститься к культурному кипению деревни…
– Вместо этого т-ты б-берег себя для б-будущего. У т-тебя уже т-тогда б-была звездная б-болезнь. Хотя какая т-ты звезда? Так, малоизученная т-туманность.
– Берег себя – это ты верно сказал. Другие напичканы бог знает чем, а у меня в голове – абсолютная пустота. Ее-то я и берег. Каюсь, грешен в том, что считал себя умнее всех вас, поклонников семьсот восемьдесят девятого, восемьсот семидесятого, девятьсот семнадцатого. Впрочем, что я говорю? Серьезным делам вы предпочитали полуночные оргии. Вы веселились, а я ликовал: ловко я их провел.
– Т-ты и сейчас т-так д-думаешь?
– Нет, завязал.
– П-правильно, что т-ты п-поселился в Чикаго. Т-там с-считают, что земля – п-плохая, а луна с-сделана из зеленого с-сыра. Обрел д-дом, соответствующий т-твоему умственному уровню.
– Будь по-твоему. Я не пререкаться сюда пришел. Хочешь не хочешь, а между нами есть кое-что общее. Мы оба любили Гумбольдта. И еще: мы оба – старые кобели. Мы не принимаем друг друга всерьез, но женщины, кажется, принимают. Давай по делу. Что там с наследством?
– Обнаружился к-конверт с надписью «Ситрину». Что в к-конверте, не знаю, не читал. Его утащил Вольд-демар, дядька Г-гумбольдта… Не п-понимаю, как я стал его душеприказчиком.
– Он охомутал тебя, когда ты тоже загремел в психушку. Да еще наврал, будто я украл у него деньги. Кстати, тебя не было в «Беласко», когда он пикетировал театральный подъезд?
– Н-нет, не б-было. Г-говорят, занимательное было зрелище. – Хаггинс засмеялся и снова задымил сигаретой. Откуда пошла эта мода на мундштуки в тридцатых – от старой русской актрисы Успенской или от самого Франклина Рузвельта? Как Гумбольдт и я сам, Хаггинс был большим любителем старых фильмов. Гумбольдтов пикет и его собственная демонстрация у ограды Белого дома, наверное, казались ему эпизодами из лент Рене Клера.
– Не, я никогда не верил, что т-ты обокрал его. Напротив, я слышал, что он сам нагрел т-тебя на п-пару-т-тройку тысяч. Он что, п-подделал чек?
– Нет, просто в приливе дружеских чувств мы обменялись незаполненными бланками. Вот он свой и использовал. И это были не пара-тройка, а почти семь тысяч.
– Я и п-при жизни б-был у него к-как бы министром финансов. Д-даже убедил К-кэтлин отказаться от материальных п-претензий к нему. Но он обвинил меня в мошенничестве, с-сказал, что имею д-долю с незаконных оп-пе-раций. Мы расстались, и б-больше живым я его не видел. Чего т-только не п-приходило ему на ум! Однажды ему взбрело в голову, что п-пожилая г-горничная в г-гостинице устлала его к-кровать г-голыми д-девицами из «П-плейбоя». Начал г-гоняться за ней с молотком. Его с-скрутили и отвезли в п-психушку. Т-такая вот у нас шо-шоковая тетерапия. Американскому обществу п-придется за многое ответить!
– Да, удивительный, добрый был человек Гумбольдт. Я очень любил его. – Постороннему уху было, вероятно, странно слышать такую сентиментальную чушь на веселом вернисаже. – Он всем сердцем хотел дать нам что-нибудь утонченное, изысканное… Так ты говоришь, что дядюшка-лошадник забрал почти все его бумаги?
– Вместе с-с одеждой и ц-ценными вещами.
– Какие у Гумбольдта ценные вещи… Старик, должно быть, сильно переживал, потеряв племянника.
– Этот м-мошенник б-букмекер с-сразу с-смекнул, что б-бумаги человека, к-который заслужил б-большой некролог в «Т-таймс», п-представляют немалую ц-ценность, и п-примчался с К-кони-Айленда. Г-гумбольд его т-там в д-дом д-для п-престарелых засадил.