Я сказал Ренате, что с замужеством придется подождать, пока не кончится моя тяжба с Денизой.
– Да брось ты в самом деле. Она перестанет таскать тебя по судам, только когда ты отправишься на Вальдхаймово кладбище под бочок к маме с папой. А ты?
– Конечно, одинокая старость – это ужасно, – ответил я и осторожно добавил: – Но ты же можешь представить, как везешь меня в инвалидной коляске.
– Ты совсем не понимаешь женщин. Разве не видишь, Дениза хочет сделать тебя недееспособным во всех отношениях? Благодаря мне это ей пока не удалось. Благодаря мне, а не той хитрюге Дорис из картины с Мэри Пикфорд. Это я поддерживаю твою мужскую силу, потому что знаю, как это делать. Женись на мне и трахай на здоровье лет до восьмидесяти. А в девяносто, когда уже не сможешь, я все еще буду любить тебя.
Как моя палка барабанила по доскам забора, когда я мальчишкой бродил по улицам, так и Рената поочередно останавливалась у лотков с поп-корном, жженым сахаром или булочками с сосисками и понемногу пробовала то одно, то другое, то третье. Я шел за ней, пожилой господин, но с прямой спиной, с головой, полной забот, но с улыбкой на лице. Настроение у меня поднялось, не знаю почему. Это не было только результатом хорошего физического состояния, ночей, проведенных с Ренатой, или временного избавления от жизненных трудностей, которые, по мнению психологов-пессимистов, необходимы людям для счастья и представляют собой его единственный источник. Мужественно вышагивая за Ренатой, я подумал: нет, этим я обязан моему изменившемуся отношению к смерти. Я давно лелеял мысль о возможности иных исходов жизни. От этой мысли хотелось взмыть вверх. Еще более радостной казалась вероятность того, что есть нечто, куда стоит взмывать – некое невидимое неизведанное пространство. И это при том, что огромнейшая часть мироздания вообще не существует для человека. Неудивительно, что люди сходят с ума. Еще бы не сойти! Только подумайте, что мы, такие, как есть в материальном мире, являемся венцом творения. Только подумайте, что на нас обрывается цепь существования и после нас никого и ничего не будет. Однако допустите, что есть беспредельный космос, и дело примет иной метафизический оборот.
Рената, не останавливаясь, полуобернулась ко мне.
– Ты уверен, что старикан знает о нашем приезде?
– Да, я звонил ему. Он ждет нас.
Мы вошли в одну из тех улочек, где трудящийся люд обычно проводит свой летний отпуск, и нашли нужный дом – приземистое кирпичное сооружение с деревянным крыльцом-верандой, заставленным инвалидными колясками и ходунками.
В другое время я удивился бы тому, что произошло затем. Но в наши дни, когда мир перестраивается и старые установления и понятия, в том числе понятия о смерти, не прочнее японских фонариков, человеческие дела видятся мне ярче, яснее во всей своей натуральности и, я бы даже сказал, веселости. Даже самое печальное зрелище несет отпечаток веселости. Так или иначе, нас действительно ждали. Как только мы открыли переднюю дверь, нам навстречу, опираясь на палку, захромал какой-то старикашка, закричав: «Чарли! Чарли!»
– Вы – кто? – спросил я. – И где Вольдемар Вальд?
– Вольдемар в доме. Неужели не узнаешь меня, Чарли? Тогда послушай… – Он схватил меня за руку на манер Карузо и затянул дребезжащим тенорком «Сердце красавицы склонно к измене…».
Я всмотрелся. Да, это он. Те же когда-то рыжие и вьющиеся волосы, тот же кривой нос, те же хищные ноздри и торчащий кадык.
– Ну конечно же! Вы – Менаш. Менаш Клингер. Чикаго, штат Иллинойс, тысяча девятьсот двадцать седьмой год.
– Точно! – Для него это был торжественный момент. – Ты узнал меня, узнал?
– Святые угодники! Какой сюрприз! Ей-богу, я такого не заслуживаю. – Казалось, будто, откладывая посещение Гумбольдтова дядюшки, я упускал удачу, удивительные вещи, почти чудеса. Я встретил человека, которого любил давным-давно. – Это похоже на сон.
– Нет, Чарли, – возразил Менаш, – простому человеку это и впрямь казалось бы сном. Но ты у нас стал знаменитостью, у тебя куча друзей и старых знакомцев вроде меня. Они теперь боятся даже напомнить о себе. Я бы тоже боялся, если бы ты не приехал проведать моего приятеля Вольдемара. – Менаш повернулся к Ренате. – А это, должно быть, миссис Ситрин.
– Да, – соврал я не моргнув глазом и глядя Ренате прямо в лицо. – Это миссис Ситрин.
– Я вашего мужа еще мальчонкой знал. Столовался у его родителей. Сам-то я из Ипсиланти, а в Чикаго работал штамповщиком на «Вестерн электрик». Вообще-то я приехал учиться пению. Чарли был замечательный пацан. Самый добрый на всей Северо-Западной стороне. И в десять годков рассуждал как взрослый. Он у меня единственным другом был. По субботам я брал его в город на мои музыкальные уроки.