– Погоди, мой архив тоже там, – засуетился дядя Вольдемар. – Я сам разберу, а то перепутаешь все.
Рената, тоже на коленях, обтерла бумажной салфеткой пыль с портфеля. «Клинекс» всегда был у нее под рукой. Вольдемар вытащил из портфеля пару-тройку страховых полисов, несколько карточек социального обеспечения, пачку фотографий наездников – верхом на лошадях, – полный, по его уверению, комплект победителей Кентуккийских дерби. Потом, как подслеповатый почтальон, стал медленно перебирать какие-то бесчисленные конверты. «Побыстрее не можешь?» – хотелось крикнуть мне.
– Вот он, – сказал Вольдемар.
На большом тяжелом конверте из оберточной бумаги мелким почерком было написано мое имя.
– Дай посмотреть, что там, – попросила Рената.
– Давай расписку, – пробурчал Вольдемар.
– Конечно. Рената, будь другом, составь текст. От мистера Вольдемара Вальда получил бумаги, завещанные мне фон Гумбольдтом Флейшером, – что-нибудь в этом роде. Я подпишу.
– Какие именно бумаги? – спросила Рената.
– Какие? – отозвался Вольдемар. – Перво-наперво длиннющее личное письмо мистеру Ситрину. Потом два запечатанных конверта, которые я не открывал, потому как это стало бы нарушением авторского права. Так люди говорят. По мне, все это ни хрена не стоит. А там смотри. Но я вот что хочу сказать. Из всей семьи остался жив только я. Мои родственники похоронены – кто здесь, кто черт-те где. Сестра, к примеру, попала в Вальгаллу. Это немецкие евреи небесное царство так называют. А племянник похоронен на муниципальном кладбище в углу для бедняков. Так вот я хочу снова собрать вместе всю семью.
– Вольдемар горюет, что Гумбольдт лежит в плохом месте. Непорядок это, – заметил Менаш.
– Если Гумбольдтова писанина чего-то стоит, то первым делом надо перенести парня в другое место. Не обязательно в Вальгаллу. Это моя сестренка всю жизнь билась, чтобы все было как у людей. Так вот хочу собрать своих покойников. Чтобы мы все вместе лежали.
Торжественность тона старого лошадника поражала. Мы с Ренатой переглянулись.
– Положись на Чарли, он все сделает, – посоветовал Менаш.
– Я непременно сообщу, что в этих бумагах, – заверил я дядю Вольдемара. – Обещаю заняться этим делом, как только вернусь из Европы. А вы подыскивайте кладбище для Гумбольдта. Я готов взять на себя расходы по перезахоронению.
– Ну, что я говорил? – обрадовался Менаш. – Из такого мальчишки, как этот, должен был вырасти настоящий джентльмен.
Я пожал старикам руки, правой пожимая сухонькую ладонь, а левой придерживая оба локтевых сустава, и обещал держать связь. Рената, в своей широкополой шляпе являвшая собой куда более внушительную фигуру, чем мы трое, вдруг сказала:
– Если Чарлз обещал, значит, сделает. Мы вот уедем, но думать он будет о вас.
Мы с ней вышли. В углу продутой ветром веранды, поблескивая трубчатыми скелетами из нержавейки, стояли инвалидные коляски.
– Никто не будет возражать, если я попробую… – сказал я и сел в одну из них. – Ну а теперь прокати, – попросил я Ренату.
Старики не знали, что и думать, видя, как высокая шикарная женщина с красивыми зубами, хохоча во все горло, возит меня взад-вперед по веранде.
– Рената, не беги, дурочка, старики обидятся. Просто толкай потихоньку.
– Эти чертовы ручки жутко холодные. – Она грациозными движениями натянула длинные, до локтей, перчатки.
Длинное письмо Гумбольдта, предисловие к его подарку, я начал читать в ревущем вагоне подземки. Оно было напечатано на папиросной бумаге. Прочитав очередной листок, я передавал его Ренате, но она, просмотрев несколько страниц, попросила:
– Скажи, когда доберешься до сюжета. Вся эта философия меня мало интересует.
Я не виню Ренату. Гумбольдт не был ее бесценным другом, пребывающим сейчас в нескончаемой ночи. Она не имела повода растрогаться. Рената не пыталась разделить мои чувства, да и я не хотел этого.
«Дорогой шевалье, – писал Гумбольдт, – положение мое – хуже некуда. Силы слабеют, но разум активен, как никогда. Как-то так устроено, что у лунатиков переизбыток энергии. Если старик Уильям Джеймс прав, и чтобы быть счастливым, надо жить на пределе энергетических возможностей, и мы созданы для стремления к счастью, то безумие – это состояние истинного блаженства, к тому же оно неотъемлемая принадлежность верховной политической власти».
Именно такого рода пассажи не нравились Ренате. Я согласен: в здравом уме подобное не напишешь. «Живу я в плохом месте, – продолжал Гумбольдт, – и скверно питаюсь. Месяца два сижу на холодной закуске. При такой диете не до высокого искусства. С другой стороны, копчености, картофель, салат и перчик способствуют здравости суждений. Ем я у себя в номере и вообще выхожу редко. Между ужином и сном огромный промежуток времени, которое я провожу, сидя у окна с опущенными жалюзи (кто станет смотреть в окно восемнадцать часов в сутки?), и перебираю жизненные ошибки. Иногда мне кажется, что я обращусь к смерти с просьбой повременить, потому что погружен в серьезную работу. Удастся ли мне перебороть смерть, если она придет за мной во время полового акта? Удастся, надо только говорить: делай это, делай то, не крутись, повернись, поцелуй меня в ухо, поскреби ногтями спину, осторожнее, яички не задень. Впрочем, в моем случае смерть – это желанная женщина, которая долго не отдавалась мне».